КАСПИЙ

ОСЕТРЫ И ВОРОНЫ

Мы прошли Астрахань и продолжали спускаться по Волге. Я стоял на верхней палубе и смотрел вперед. Вдруг показалась сидячая на воде ворона. Потом вторая, за ней третья. Чудеса! Ворона, чай не утка, чтобы по рекам плавать. В подзорную трубу, однако, удалось разглядеть, что вороны сидят не на воде, а на осетрах со вспоротыми брюхами. Браконьеры взрезают рыбу, извлекают икру, а остальное бросают в воду. На радость ворон...
Резко стартовав от берега отошла моторная лодка и на полной скорости пошла нам наперерез. В ней никого не было - руль болтался свободно. Лодка пересекла нам путь и, поднимая буруны, направилась к правому берегу. Не доходя до него, она начала делать круги все уменьшающегося диаметра. Мотор взревел. Лодка, задрав нос, начала вертеться, как будто ее корму посадили на кол. Несколько оборотов и мотор затих.
Я смотрел за корму. По всей Волге тянулась цепочка из бывших осетров, деревьев, лодок. На каждом рыбине - своя ворона.
Плавни, плавни, плавни.
Безлюдка с человечьим духом.

ШТУРМАН

Экспедиция была в разгаре. Мы отрабатывали юго-восточный угол Каспийского моря, когда что-то стало не так. Суета, придирки и общее неудовольствие. Дед намекал на износ правой муфты, у боцмана вдруг проржавел якорь, а у второго помощника - вообще смигрировал магнитный полюс, изменив привязку. Беспокойство нарастало - пора на берег. И что? Без денег?! Давай Махачкалу с кассиром! Оно, конечно, хорошо, да только аккурат на другом конце лужи.
Наконец Кэп матюгнулся и, преодолев истерику начрейса, двинул в родимый порт. Тут наш "Эксперимент", который не мог пройти 20 миль, не заглянув в укромные бухты, вдруг понесся по главной каспийской диагонали. Целые сутки стоял на мостике Серега - штурман. И мы дошли. И был рекорд. Влетели в порт. Серега, в наглаженных рубахе и брюках, в темных очках и белых туфлях пошел оформлять приход. Команду как ветром сдуло: пароход причалил сам.
Сергей вернулся в приподнятом настроении. Даже убрал заветную (и запретную) "удочку" на осетров. Эта удочка обобщала месячный труд команды. Сложное устройство из капронового фала, от которого отходили концы с крючками на них из гвоздя-сотки, загнутого и заточенного как острога. В деле оно была испытана лишь однажды и с нулевым эффектом.
Подошел портовый буксир и, повздыхав, что место занято, причалил к нашему борту. Начался обмен новостями. Не палуба, а проходной двор. На буксир прошел инспектор рыбнадзора. Скоро пошел назад. И тут прямо ему под ноги проказа-пес Барсик выташил из тайника удочку. По мере появления крючков, лицо инспектора монотонно краснело до полной черноты, потом бледнело. В конце концов, дар речи вернулся. - Браконьеры! - обрадовано ужаснулся он, - три года тюрьмы. Штраф пятьсот рублей. Все свидетели. Оформляем акт.
Серега задумчиво посмотрел на всходившее солнце, затем смачно плюнул.
Это придало инспектору сил еще на десять минут ругани.
Серега плюнул за борт.
- Ладно! - сбавил тон инспектор. Он подошел к штурману и доверительно похлопал его по плечу, - гони 100 р. без акта и я покажу, где осетры водятся. Ловить будешь - мои на стреме постоят.
Серега упер конец локтя в пах и медленно покачал рукой, увенчатой кукишем.
- Хрен тебе, - пояснил он словами.
- Ах, так? Ну, держись!
Инспектор рысью покинул "Эксперимент".
Серега тоже подался на берег. Вернулся со справкой. Нахождение орудия лова на борту научного судна не является криминалом, оказывается. Науке можно. Гордясь, штурман крепился бутылкой. Та скоро кончилась. Напевая, он свалил в каюту кайфовать.
На сцене вновь появился инспектор, но уже с милицейским эскортом. Пошел в атаку. Кэп со старпомом - в обороне. Медленно, но дело шло к компромиссу. И тут возник штурман со второй пол-литрой.
- Опять ты, гнида? - удивился он.
Схватив акт, Серега начал запихивать его в рот инспектора. Тот стеснялся. В бой вступила милиция. Хрясть! Один мент уронил себя за борт. Оставшиеся образовали кучу -малу. Пыхтенье, кряхтенье, мат и вот болезного с заломленными руками повели по трапу.
- Это незаконно! - предупреждал он.
В милиции начальник строго осудил его:
- Ваше поведение недостойно советского моряка!
В ответ Серега харкнул ему в рожу.
Штурмана забросили в камеру и закрыли засов. На нарах сидел толстый важный мужик - аварец - в стеганом халате и тюрбане. Главный нищий Махачкалы изволил пить чай. Со свитой.
- Твой место там! - показал старик в темный угол.
- К солнцу хочу! - отвечал Серега, сбрасывая Падишаха с трона.
Мюриды рванули вперед. Вновь образовалась куча - мала. Все же два пол-литра по жаре давали себя знать. Кто-то остался цел. На шум ворвались менты и разогнали аборигенов. Днем они бродили по городу, зарабатывая себе и милиции, а ночевать, возвращались в КПЗ. Серега же улегся в красном углу соснуть.
На пароходе царил траур. Моряки вскрыли запас антифриза.
- Уезжайте домой, ребята, - Кэп сказал в тоске, - на ремонт становимся.
Старпом материл штурмана за не дипломатичность, а боцмана - за разгильдяйство. Вздохнув, он вынул из сейфа свои 200 рублей и пошел выручать узника. Уже темнело, когда они возвратились. Серега посвежел, только костюм помялся, да глаз до конца не открывался.
Ком. состав угрюмо смотрел на дебошира, но команда была в восторге. Сразу все, кто мог ходить, собрались в кают-компании отмечать конец инцидента. Серега налегал на водочку с маринованным чесночком. Чуть позднее он добрался до старпома, вцепился в грудки и затряс, как грушу:
- Рыбнадзору продался?! Деньгами соришь, кагебист. Шиш всем! Требую суда!
Наконец, их растащили, и штурман осел в лаборатории. Мы собирали вещи. ВН ушел прощаться.
- Ничего ребята! - шумел Серега, - отведаем осетринки. Как члены ЦК и завмаги.
- Наверное я не знаю, но вероятно вряд ли, - отвечал я, - в Москву сваливаем.
- Зачем в Москву?
- Кэп сказал: солярки нет.
- Чего?! Вот жаба сухопутная. Сейчас!
Серега исчез. Над головой послышался топот ног, отключили легкие, забилось сердце. "Эксперимент", распихав ближайшие суда, и порвав чьи-то швартовые, кормой выскочил в бухту. Затем подал вперед и протаранил борт баржи. Ударила струя солярки. Ее удалось направить в нужную дырку.
- На восток! - раздалось с мостика.
"Эксперимент" брал разбег. Я смотрел на удаляющийся причал. Там металась длинная тень.
- Стой! Ученого забыли!
Корабль тормознул. ВН взлетел на борт.
Мы понеслись к Актау.
За молом нас встретил крутой накат. Ветер усиливался. Экспедиция расползлась поблевать. Я спустился вниз и начал привязывать аппаратуру. Кидало во всех плоскостях. Необычной была центробежная составляющая: прижимало то к правому, то к левому борту. Казалось, летим по серпантину.
Что за дела?
Я поднялся на мостик. Там было темно. Светилась картушка компаса, да штурманский столик. За штурвалом стоял Жека. Стройный, с телом культуриста он был очень маленького роста. Лилипут. Штурвал вращался у него над головой. А гирокомпас - вообще за пределами видимости. Обычно он нес вахту на высоком стульчике с запором, в каком младенцев сажают у стола. Только сварен он был из нержавейки. Но сейчас не достало сил в него забраться. Когда корабль задирал нос, Жека отлетал назад, а когда волна ударяла в стекло рубки, он стремительно падал на штурвал, лихо его закручивая поднятыми руками. Из чувства гармонии, он попеременно падал то на левую, то на правую сторону руля. Так мы и поворачивали.
Кэп сидел на полу (надо говорить - на палубе!), свесив ноги на трап. Ему было нехорошо. Сжав голову руками, он раскачивался из стороны в сторону.
- Курс? - периодически интересовался Ихтиандр.
- Сто двадцать, - отвечал Жека.
- Врешь!
- Смотрите сами!
Кэп удивленно замолкал. Что-то было не так. Это задевало капитана, но об встать не могло быть и речи. И он периодически допрашивал строгим голосом:
- Курс?
- Сто двадцать!
- Врешь!
- Смотрите сами! - падал на штурвал вахтенный. Мы выписывали кренделя. Маяк появлялся то спереди, то сбоку, то в нужном месте - сзади. Рост не позволял Жеке смотреть вперед, но берег удалялся.
Серега что-то чертил на карте. Он был трезв.
- Эх, жизнь! - разговаривал он с собой, - сколько человеку надо? Чего-то хочет, под себя гребет, куда-то стремится... Вот у пса корабельного - жизнь собачья, а все есть.
- Чего же тебе еще надо? - спросил он Барсика, восседавшего посреди рубки.
Барсик задумался, а затем начал задней лапой активно щелкать по челюсти. То ли блох давил, то ли просил на опохмелку.
- Пошел вон!
И ударом ноги в белом штиблете Барсик был спущен с трапа.

ВЗЯТКА

Самое чудесное место на Каспийском море - Ленкорань. Субтропики! Пальмы растут, дервиши поют. Пиво есть, рулетка есть, свободная торговля (Речь о советских временах). На рейде нас обступили лодки. Начался натуральный обмен. Впрочем, больше болтали.
На палубу вышел штурман. Сергей был в форме и смотрел сурово.
- Где милиция?
Ему показали на берегу зеленый домик.
- Погран. застава?
Снова показали.
- Горком партии?
Показали.
- А сети чьи? - он ткнул в торчащие по всей округе вешки, мешавшие свободе судоходства.
Народ засмущался и начал постепенно отваливать. Наши замеры тоже шли к концу. Я дал команду поднимать якорь. В этот момент из-за мыса вылетел катер. Красивые необычные обводы. Он шел на двух Вихрях и, казалось, не касался воды. Чуть не врезавшись в нас, катер развернулся, из него вылетела серебристая ракета, и он исчез. Ракета плюхнулась на палубу и обернулась полутораметровым осетром. Взятка!
Мы тут же вышли в море.
Удалось-таки поесть осетринки!

РАЧЬЯ БУХТА

На НИСе "Эксперимент" - две лаборатории: одна на главной палубе, а вторая - в трюме. Верхняя расположена по правому борту и отделена стеной от кают-компании, которая аналогична по форме и размерам, но простирается вдоль левого борта. В верхней установлены некоторые навигационные приборы, главный из которых - глубиномер, есть внутренний телефон и главная гордость - кондиционер. Кондиционер постоянно включен на зиму, что обеспечивает перепад температур с наружным воздухом до сорока градусов. Резкий переход с палубы в лабораторию обещает воспаленьем легких. Во всем флоте такого нет! Экскурсии на пароход ходят. В лаборатории много иллюминаторов и столы, на которых мы размещали счетную аппаратуру и монтировали химическую посуду. Иногда шальная волна била в открытый иллюминатор и разносила все в щепки.
Нижняя лаборатория была небольшой. В ней стоял стол с ручным вакуумным насосом на нем. Имелся карман у борта, куда мы помещали счетчик гамма-излучения, который мы называли под килевым детектором и который мерил активность морской воды. Вход в лабораторию закрывался люком и запирался изнутри. Это, а также обилие телогреек обеспечивали удобства для занятий сексом. Но я сейчас не об этом.
Достопримечательность нижней лаборатории была в другом. В корпусе судна было проделано круглое отверстие, закрытое толстым, но вполне прозрачным стеклом. Расположено оно было горизонтально и лежа на нем можно было любоваться морской пучиной и ее обитателями. Прямо как на "Наутилусе" капитана Немо! Наслаждаться, правда, особенно нечем: довольно темно, до дна далеко, а движение и шум парохода распугивают всю живность. Да и вообще в наших водах рыб мало.
Но однажды мы встали на якорь на мелководье в бухте Бекоева-Черкесского, что на Каспийском море. Я решил посмотреть дно. Глянул и обомлел: раки!! Большие (можно сказать - огромные) речные раки (это в морской-то воде) покрывали все камни. Как на крыльях любви вылетел я на палубу, схватил помойное ведро, надел акваланг и кувырнулся в воду. Ползая по дну, собирал раков, а коллеги таскали ведро за ведром. Потом спустили катер, рванули в какой-то поселок, привезли пару канистр пива. И начался пир. Можете себе представить: теплый вечер, синее море, красные раки - горами в стиральных тазах, канистры пива, а мы сидим, тянем его лениво, закусываем раковой шейкой и травим байки. Да ребята! Занимайтесь наукой! Кайф от нее обалденный!
И в каких бы экспедициях я не участвовал, какой бы черт не заносил меня на Каспий, я всегда направлял пароход в бухту Бекоева-Чекесского, для исследования этого уникального радиохимического объекта. Заранее брали пива, заготавливали корзины-ловушки из прутьев. Входили в бухту, вставали на якорь, и вся команда начинала интенсивно натирать горбушки черного хлеба чесноком. Затем, хлеб - в ловушки и за борт. Через час вынимай корзины полные раков. Отработанная технология. Ну, а потом - пир с пивом и раками. Куда там чехам. Пиво у них хорошее, спора нет. А раки?! То-то же...

КАРА-БОГАЗ-ГОЛ

Кара-Богаз-Гол – залив (или все же озеро?) Каспийского моря прекрасно описал Паустовский. Настолько прекрасно, что я долго не решался посетить его. Не хотел разочарований. Все же необходимость расчета баланса радионуклидов в Каспии, заставила направить туда экспедицию. НИС «Эксперимент», бодро трусил вдоль берега. Искали начало пролива. На карте он был, в натуре – нет! Каспий мелел, море отступало, и береговая линия непрерывно менялась. Какие-то отмели, банки, бухты, заливчики-проливчики теснились, как в ТЕТРИСе, преграждали путь. Лоции - бесполезны. «Эксперимент» – судно универсальное: река-море. А универсальность – это и плюсы и минусы. Осадка судна позволяла плавать по морям, рекам, водохранилищам. Но была слишком малой, что чувствовать себя нахально в море, и слишком большой, чтобы приближаться к пустынным берегам (пустынным не в смысле безлюдным – это само собой, а в смысле пустыни Кара-Кум). Походив взад-вперед, легли в дрейф, спустили шлюпку и направились к берегу.
Жара, видимо, стояла страшная, но нами особенно не ощущалась – дул хороший ветер, да и катер шел на приличной скорости. Ярко светило солнце, вода в бухте - как зеркало. На небе – ни облачка. Синее небо, синее море, ветер, альбедо – мы буквально горели. Физиономии наши, и так красные, приобрели цвет тухлой свеклы. Штормовки выцветали на глазах. Быстро приближался берег. Бескрайняя синева сменялась чернотой. Лодка подпрыгнула и села на мель. Прибыли! Я спрыгнул в воду, подхватил Ольгу на руки (Привилегия начальника рейса) и отнес ее на берег. Матросы легли загорать, а мы, навьючившись детекторами, пробоотборниками, канистрами с водой, прихватив походную рацию, отправились покорять пустыню. Нас было четверо, я, упомянутая уже лаборантка Ольга, аспирант Серега и Васька – сын декана. Таков был его статус, звание и должность. Типичный профессорский сынок. Высокого роста, сильный и красивый, он постоянно всем что-то доказывал. Доказывал, что он не какой-то блатной еврей (а именно по блату он и попал в экспедицию), а сам чего-то стоит. Он был мастером спорта по горнолыжному спорту, автогонщиком и кем-то еще. Почти кандидатом наук. Демонстрировал силу, ум, образование. Но всем было ясно – до отца ему далеко и не стать ему не видным спортсменом, ни видным ученым. Впрочем, это – его проблемы. Для нас же хлопотным было его суперменство: он вечно во что-то влезал и вечно получал по шее. А мы расхлебывали. По утрам он выходил на палубу в волшебных плавках. Пока сухие – тряпка, как тряпка, но стоит намокнуть, как становятся совершенно прозрачными, появляется черная рука, крепко сжимающая яйца владельца. Ольга смущалась. Но однажды, когда мы стояли на рейде Ленкорали, Васька сиганул за борт и поплыл к берегу. Там купались местные девушки (между прочим – полностью облаченные в тренировочные костюмы). Их джигиты дремали на берегу. Вернулся он довольно скоро с требованием убрать дам с палубы. Плавок на нем уже не было, зато под глазом сиял синяк. Теперь он шел в новых плавках с голым дымящимся торсом. Мы же парились в штормовках. Пот градом застилал глаза, но я знал, что на борту кефира нет и натирать нас некому и нечем. Лучше уж свои 36,6, чем наружные 45. Васька же ощущал себя покорителем Кара-Кум, то ли бедуином, то ли Скобелевым (те, правда, вряд ли шастали по пустыням в голом виде).
Море исчезло. Нас окружали закрепленные пески, простирающиеся грядами, высотой метров пять, но встречались и высотой метров тридцать. Мы, кряхтя, взбирались на очередной вал, затем спускались во впадину и снова поднимались. Нельзя сказать, чтобы кругом не было жизни. «Дюны» покрывала редкая, уже высохшая, растительность. Виднелись заросли кустарников (саксаул, песчаная акация, или как они там называются). Валы сначала шли более или менее упорядоченно ориентированными рядами, но затем возник некий хаос – «крестовая волна». Ни залива, ни пролива, однако, не было.
Я остановился, включил рацию и поговорил с матросами. Сообщил, что все в порядке – покоряем Туркестан. Но связь прервалась и больше уже не возобновлялась. Так я и протаскал бесполезную, но тяжелую вещь всю дорогу.
Ветер стих, стало и жарко и душно. Где же пролив, не говоря о заливе?
Неожиданно возник звук колокола средних размеров. Церковь в пустыне?! Пошли на встречу. Церкви не было, зато был верблюд. Двугорбый и гигантских размеров. Раньше корабль пустыни казался мне гораздо меньше. Где же взять в пустыне лестницу, чтобы на него залезть? Как положено по классике, он рвал какие-то колючки и меланхолично жевал. На шее болтался колокол, размером с ведро.
- Цип, цип, цип – заверещала Ольга, приближаясь к мастодонту и протягивая ему ладонь.
Верблюд никак не реагировал. Я подошел поближе и потянулся за поводком. Но тут в нос ударил запах. Это было нечто! Такого я не нюхал за всю свою химическую жизнь. Да, арабским принцессам не позавидуешь. Чтоб путешествовать в таком амбре нужно обладать недюжинной силой воли. Или привыкать с детства. Я отскочил. Тут возник Васька. Он сунул мне в руки кинокамеру:
- Снимайте шеф! Смертельный номер – джигитовка на верблюде.
Я навел камеру, покрутил трансфокатор и нажал кнопку пуска. Камера зарокотала. В видоискателе возникла морда верблюда, потом какой-то пылевой вихрь, опять морда верблюда. Я отвлекся от камеры и посмотрел вокруг невооруженным глазом. Верблюд, как прежде, стоял у колючки несколько ниже меня, зато Васька – на вершине бархана. Впоследствии, рассматривая фильм, мы поняли, что случилось. Вот Вася стремится к верблюду, тот поднимает голову. Челюсть, как затвор винтовки, резко отходит назад, потом вбок, потом - вперед. Будет смачный плевок! Но реакция у автогонщика есть. Прямо в прыжке, он меняет курс на 1200 и взлетает на бархан. От идеи кататься пришлось отказаться, мы обошли верблюда сторонкой и продолжили свой путь.
Я уже стал сомневаться в компасе, когда показалось широкое (до 200 м), глубокое и довольно извилистое русло. По нему несся поток воды. Кроваво – красного цвета! Кровь вытекала из синего моря и на фоне синего неба и желтых берегов исчезала где-то вдали. Кровь бурлила и пузырилась. Артерия в аду. Прекрасно и ужасно. Мы пошли по течению. Сила его впечатляла. Казалось, все Каспийское море течет у нас на глазах из одного сосуда в другой. Течет бурно, с порогами и водопадами. Об купаться не могло быть и речи. На одном из порогов ржавел перевернутый сейнер, свидетельствуя, что по проливу-реке плавать можно, но не всем.
Мы, увязая в прибрежном песке, довольно долго шли вдоль потока. Понятно, что цвет ему придают какие-то красные микроводоросли, но все равно – жутковато. Поднявшись на какую-то кочку, я увидел нечто не менее удивительное. Огромное небо и плавающие в нем белые клецки – облака – айсберги. Небом было заполнено все пространство: оно простиралось вверх, в ширь и, что особо странно, глубоко вниз. Мы устремились вперед. Постепенно айсберги превратились в ледяные, просвечивающие синевой горы. Откуда здесь лед и эта синева, под – и над ним? Только подойдя вплотную, мы поняли, в чем дело. Всю землю, насколько хватало глаз, покрывала вода. Она отражала синее небо, и сама была синей. Поэтому синева была объемной. На мелководьях высились соляные горы (мирабилит, т.е. глауберова соль, сульфат натрия десяти водный, Na2(SO4)*10H2O, для любознательных). Именно они и выглядели издали как ледяное торосистое поле.
Вблизи они уже не были так красивы, слои соли чередовались со слоями черного песка. Но красота была в другом. Толщина воды - 20 – 30 см, но на нее смотреть простым глазом невозможно. Все дно сияло алмазами. Они били как прожектора, переливаясь, то синими, то красными, то фиолетовыми оттенками. Как у гномов в мультфильме Диснея. Все дно, каждый камень были покрыты друзами кристаллов. Каждый размером с грецкий орех. Покрытые тонким слоем воды, они не просто блестели, они сияли, причем сияли сильней любых бриллиантов. Было на что посмотреть! Ни до, ни после никогда ничего похожего мне не встречалось.
Мы шли по щиколотку в воде, иногда проваливаясь по колено. Искали место поглубже, чтобы отобрать пробы на анализ, а заодно и искупаться. Но по мере продвижения вперед купаться хотелось все меньше и меньше: вода проникла в кеды и сильно разъедала мелкие ранки. А что будет, если окунуть в рассол все тело?! Как и ожидалось, радиоактивность была аномально высокой и возрастала по мере продвижения в залив-лагуну. Понятно, что здесь поступающая из Каспийского моря вода выпаривалась и все соли (в том – числе – радиоактивных элементов) осаждались. Особенно эффективно концентрировался радий - его сульфаты не растворимы.
Наконец, нашли глубокое место, и Васька поплыл. Отплевываясь, он перевернулся на спину и задрал ноги. Вода легко его держала (Еще бы! Концентрация солей в воде где-то около 300 о/оо. К примеру, в знаменитом Мертвом Море соленость воды 260-270о/оо, а шуму – на весь мир). Васька плескался, как на израильском курорте. Юмор возник потом. Он попытался встать, достать дна и выйти на берег. Не тут-то было! Вода выталкивала его на поверхность и достать дна было решительно невозможно. Пришлось ему плыть к нам и выползать на сушу, как крокодилу.
Отобрав пробы, и измерив что надо, мы собрались домой. Но сначала перекусили стоя, и попили теплой воды из фляжки. Обратно шли молча. Жара не спадала, а ноги дико чесались от соли. Лишь Васька матерился, кислота растеклась по телу, и, видать, достигла критических органов. Рация молчала, но мы довольно легко нашли лодку с матросами, хотя слегка и побродили по каспийскому лукоморью.
На борту парохода меня ждало жесточайшее разочарованье. Снятые с камней друзы мирабилита, имевшие вид усыпанных брильянтами шлемов, рассыпались в мельчайший белый порошок. Об установке их на московском буфете в качестве добытых трофеев не могло быть речи. В добавок расхворался Васька: кожа пошла волдырями, зуд, а главное – понос. Наглотался с водой мирабилита, а это – английская соль, сильнейшее слабительное, многие знают. Пришлось уходить в Махачкалу.
Эти события происходили в 1978 году. А затем на сцену истории вышел один не в меру ретивый товарищ – идиот от экологии. (Опаснее врага – дурак с инициативой). Товарищ смотрит – Каспий мелеет. Берега удаляются, дно обнажается, порты все время нужно переносить дальше в море, никуда не причалишь, берега озеленять надо и т.д. и т.п. Одно слово – непорядок! А почему? А потому, что есть «Черная пасть» ненасытная. Вон как она заглатывает каспийскую воду. Вывод? Перекрыть пролив дамбой. Вода уходить не будет, уровень Каспия стабилизируется. Логично? Логично!
Долго товарищ обивал властные пороги, все попусту, посылали куда подальше. Но тут его самого забрали в Москву и сделали крупным начальником. Тогда он и осуществил свою мечту – бросил тяжелую технику на покорение природы. В 1980 году пролив был перекрыт глухой дамбой. Кора-Богаз-Гол предоставили своей судьбе.
Тут-то и началось! Уровень Каспия начал повышаться (не из-за плотины, а в силу известного семидесятилетнего цикла). Порты стало заливать. Нефтяные скважины оказались сначала на островах, потом под водой. Залило сады и нерестилища. Население побережья начали отселять. Караул! Функционировал бы Кора-Богаз-Гол, глядишь уровень повышался бы медленнее и не до таких высоких отметок. А тут понеслось!
Между тем, вода в заливе, ставшем озером, интенсивно испаряется, зеркало воды – сокращаться. Гидраты сульфата натрия распались и превратились в мельчайшую пыль. Периодически ветер поднимает эту пыль, переносит ее через Каспий и засыпает слабительным виноградники Азербайджана. Тем это не нравится, они гибнут. Озеро засыпают окрестные пески. Химический комбинат, который качал себе рассол, встал. Нужны экскаваторы для добычи сырья. Сырье нужно растворять и отделять от песка. Технологией это не предусмотрено.
Ретивого начальника начали поминать не тем словом.
В 1982 году мы отправились в новую экспедицию. Она проходила без лишнего романтизма. Быстро нашли дамбу, высадились и пошли по старому руслу. Никакой красной реки не было. Так – отдельные пятна воды. В озере до воды добрались только километров через десять, и то лишь замочили ноги. Никаких айсбергов или соляных гор. Синева есть, но только сверху. Ни самоцветов, ни друз-бриллиантов. Кругом – черная пустыня. Песок, песок, песок. Иногда – вперемешку с солью.
Извели чудо природы!
Вернувшись в Москву, мы разослали полу-матерные отчеты во все инстанции. В 1984 для поддержания минимального необходимого уровня рассола в Кара-Богаз-Голе было построено водопропускное сооружение. Но там я больше уже не бывал. Зачем расстраиваться?! Теперь это - дальняя заграница. Проще отправиться на Мертвое Море.
И красота и соль! И святые места рядом...

ПЛАВУЧАЯ БУРОВАЯ

Каспий разыгрался не на шутку. Шторм – его стихия, но тут был явный перебор: тяжелое небо давило вниз, солнце куда-то делось, волны запускали «Эксперимент» в космос и роняли обратно. Движок захлебывался, и лайнер превращался в щепку. Катаясь по рубке, мы ловили штурвал, и втроем на нем повисали. Ветер выл, как бык на привязи. Трещали борта, билась аппаратура, пищала Ольга. Холод пробирал до костей.
… Ну, просто Балтика какая-то!
Все же НИС мигрировал на восток, и локатор засек туркменский берег. Нас перекинуло через косу, мы очутились в какой-то бухте, огляделись и пошли к рыбацкому причалу. Поселка, однако, не было.
С небес падал колокольный звон. Можно сказать - набат. Трам-блям-трам, трам-трам, трам-блям-трам. Я поднял бинокль. Нас догоняла плавучая буровая. Она заходила в бухту, преодолевая накат. Кидало ее сильно, флаг на вышке касался волн то с одного борта, то с другого. Подъемный кран изгибался дугой. Мощный крюк болтался на цепи и бил по стойке. Судно, как клуша, переваливалось с борта на борт, но набат звучал оптимистично: Ни хера! И ни такое видали!
Так мы утерли нос судьбе и обзавелись компанией в этом пустынном берегу, где, казалось, не было и ни могло быть ничего живого. Подошли к лежащему на боку причалу и встали по обеим сторонам.
Я как раз выбросил остатки пересчетки, когда Буровая пригласила меня вечерять. Взял пузырь и пошел.
В кубрике собралась вся команда – шесть человек. Мест не хватило, кто-то сел на палубу, подсунув под себя бухту канатов. Чистые (штурман, да кэп), и не чистые (механик, да буровики). Кэп оказался грузным мужиком, с большими седыми усами, большим пузом и грозными когда-то бицепсами. Красный платок на голове напоминал о пиратстве.
Выпили, закусили, поговорили за жизнь.
Не слишком она радостна. На Каспии, как известно из Паустовского, штиль – один раз в году, а плавать в шторма на буровой, так себе удовольствие. Да и бурить на ней особо не будешь, все ж таки не платформа – трясет. Толку мало, заработков то же, а мороки...
Мужики взгрустнули, приняли на грудь и впали в меланхолию.
Лишь кок, дама бальзаковского возраста, пухленькая хохотушка (в моем вкусе) бодро суетилась между столом и примусом, не закрывая рта поднимая настроение. На меня она особо не реагировала, уделяя внимание кэпу. Тот звал ее дочкой, иногда хлопал по попе, а иногда сажал на колени. Все было ясно.
Что-то повлияло на меня: то ли тяжелый день и болтанка, то ли обида за пересчетку, то ли мрачный Каспий с колокольным звоном, то ли близость пухленькой блондинки. Не знаю! Но стал я разговорив, стал шутить, рассказывать анекдоты, причем к месту. Вызвал интерес в классово чуждой мне компании. Посидели хорошо. Я поблагодарил и распрощался. На последок попросив Кэпа и Катю заходить.
Ночь, опускаю койку.
В люк стукнул, он открылся. Катя, перешла порог и оглядела каюту.
- А у вас тут уютно, - сказала она садясь на диван, - кругом ковры, лампы. Телевизор, вон, приемник, холодильник. Богато живете. Даже телефон есть! Не то, что мы.
- А кэп где? – спросил я.
- На буровой, дрыхнет уже. Ему много не надо.
Она протянула руку и щелкнула дверной задвижкой. Распахнула ресницы и блеснула всей синью глаз:
- Я Вас хочу!
- А кэп? – повторил я тупея.
- Не убудет, не боись.
Она подняла руки и начала расстегивать пуговицу на вороте моей рубашки. Вообще-то я не люблю дам с инициативой. И к мысли мне привыкнуть надо. Так сразу – без кайфа. Да и Ольга, поди не спит, явится – остатки кудрей выдерет.
Но слово женщины – для меня закон. Я стал ее тоже раздевать.
- Вы такой умный, - говорила она, - ты такой красивый, такой чистый. Я унесу тебя.
… Она скинула юбку, сняла с плеч платок. Я глянул, и сердце у меня исчезло.
Все ее голо пересекал широкий шрам. Он полностью охватывал шею, без разрывов. Был он глубоким и довольно свежим, кое-где еще не зажил – выглядывало красное мясо.
- А! – засмеялась она, увидев мои остекленевшие глаза, - это парень знакомый отрезал мне голову. Я парикмахершей работала в Красноводске, а он приревновал. Старательный такой, да только нож короткий. Она хихикнула.
Мигом забыл я о сексе. Я поднял юбку и сам натянул ей через голову. Открыл дверь и показал на выход.
- Извини! – говорил я, мало что соображая, - я забыл, мне надо на мостик, в лаборатории семинар проводить, мы скоро уходим.
Она смотрела на меня грустно и с сожалением. Повернулась и стала подниматься по трапу.
Я не мог лечь и долго шагал взад-вперед по каюте. Иногда смотрел в иллюминатор. На берегу на куче плавника сидела в Катя в позе Алёнушки. Светила луна. Тоска, смертная тоска окутывала нас.
Утром раздался скрип сходен, кэп поднял Катю на руки и понес к себе. На меня они не смотрели. Мы же снялись и вышли в море.
Далеко, однако, не ушли. Сплошной туман заставил лечь в дрейф.
Скоро раздался звон. Блям – пауза – блям – пауза – блям. Где-то во мгле шла и несла звон Плавучая Буровая. Звонила сама собой, без расчета на отклик.


Hosted by uCoz