ЯКУТИЯ

КОПСЕ

Копсе - бич якутских экспедиций. Идешь караваном. Дождь, мошка, комарик. Навстречу человек. Каюр издает радостный звук, и вот они спешились, сели на корточки, меж ними костерок с надеждой на чай. Неспешный разговор за жизнь. Копсе!
Хоть песни пой, хоть спать ложись.
Однажды, мы долго шастали по горам, оголодали и потому, попав в долину Туастаха, я сразу отправился на охоту. Сатэра, как танк, таскал меня по плавням. Удалось настрелять полдюжины гусей, благо они в это не летают - линяют. Одиночество меня не угнетало, заблудиться не боялся. Во-первых, у меня талант в ориентации на незнакомой местности, а, во-вторых, конь мой обладал удивительной способностью возвращаться обратно, причем точно по своим следам. Предложение отойти хотя бы на метр в сторону, он воспринимал как личное оскорбление. Поэтому я рвал штаны в одном и том же месте: сначала при движении вперед, потом - обратно.
Солнце катилось вдоль горизонта, обещая кратковременные сумерки. Пора возвращаться. От монотонной качки я задремал.
Вдруг из камыша метнулась тень. Сатэра заржал и поднялся на дыбы, оторвав от земли тщедушного якута. Я выхватил нож. Человек отскочил, и мы застыли: один с карабином в руках, другой с кинжалом.
- Здорово, однако, - сказал старик.
- Здравствуйте!?
- Копсе!
Он повернулся ко мне спиной и зашагал вперед. Мы последовали за ним. Двигались достаточно долго, чтобы я смог, не снимая висевшего за спиной ружья, засадить в оба ствола жаканы. Просто, на всякий случай.
Вышли на берег речки, поляна, юрта из вертикально установленных бревен. Столетняя лиственница толщиной в мой кулак. Я спешился, привязал лошадь, поставил ружье у двери, вернее у люка, обитого заячьей шкурой. Полез в юрту. Да чуть не окочурился на месте. Запашок! Много гадости нанюхался я в свой химической жизни, но такого! Переднюю часть юрты занимали деревянные колоды с мочой. В них гнили (дубились) шкуры оленей: кожгалантерейное производство местного масштаба. В этой же части кудахтала какая-то живность. Полуголая баба с трубкой в зубах приподняла полог, и я поспешил на чистую половину.
Вот он, гарантированный час спокойного чаепития. Пока гость не накушался с ним говорить нельзя. Только потом:
- Солнце, однако, высоко!
- Высоко, однако, - отвечал я минут через десять.
- Еще лето...
- Ну!!
Началось копсе.
Мы болтали не торопясь, и чем он лучше говорил по-русски, тем я хуже. Приходилось лишь удивляться быстроте, точности и надежности таежного телеграфа. Можно поклясться: за время нашего путешествия мы никого не встречали, но старик знал о нас все: где были, что делали, куда идем.
Копсе затягивалось, но выпитое ведро чая тянуло на волю. Я поблагодарил за гостеприимство и от полноты чувства добавил:
- Какая хороша страна - Якутия, и какие хорошие люди - якуты!
Он бросился на меня. Нас разделял низкий столик, и я успел выбить нож. Мы покатились по земле, уминая шелуху кедровых орехов. Не понял! Убить его труда не составляло, но я лишь придушил. Он прохрипел:
- Я - эвенк!

ТРОЦКИСТ

В Яно-адычанской экспедиции я пахал в паре с каюром. Звали его Афонас Николаевич Мордовских – якут с польской кровью. Евроазиатский гибрид. Хребты между Яной и Индигиркой проходимы мало и уродовались мы страшно. Еще и комары с гнусом досаждали. С каюром контачили плохо: возраст, воспитание, язык сильно нас разделяли. В конце лета Яна вдруг разлилась на добрый десяток километров, лошади отказались от дальних заплывов, и мы застряли в брошенном зимнике. Топим печь, чаи гоняем.
Мы молчали. Чавканье, чмоканье и монотонные удары. Каждый, расположив на ладони глыбу сахара, лупил по ней обратной стороной кинжала, пытаясь отбить кусок. Летели искры.
- Жарко, однако! - проворчал каюр.
Я поднял глаза и обомлел. Передо мной сидел голый якут, весь покрытый татуировкой. Весь буквально: даже на члене была краткая надпись. Центральный образ представлял собой портрет обнаженной женщины в натуральный рост. Портрет был вписан в тело каюра таким образом, чтобы гениталии соединялись. На остальной части тела располагались фразы, газетные статьи с иллюстрациями, портреты, пейзажи, натюрморты и целые композиции. При малейшем напряжении мышц все приходило в движение. Сталин хмурился и шевелил усами, кочегар бросал в задницу уголь, дама подмигивала и качала бюстом. Тут были собраны лозунги всех партий России, начиная с декабристов. Были тексты из Евангелия, Талмуда и Корана, некоторые почему-то вверх ногами. Были афоризмы, причем на разных языках, в том числе – на санскрите. Пословицы и поговорки, графики и формулы. Стихи известные и доморощенные. Отрывки из рукописей со следами сильных правок. Бухгалтерские расчеты. Чертежи и карта окрестностей Алдана. Магические знаки. На спине Иван Грозный убивал своего сына.
Блатной еврей!!
???!
- Курить люблю, однако, - пояснил каюр и потянулся за моими сигаретами.
- ???!
- Троцкистом был!
- ???!
- Молодым учился. Комсоргом стал. Взяли, троцкистом назвали, и повели с Лены пешком сюда в Эге-Хая касситерит добывать. Сначала 10 лет дали, потом еще 10, потом пустили – ходи. Вот хожу, вас вожу. Умирать скоро. Больших людей видел – шибко умных. Памятью их был.
Но Троцкого пока не встретил!

ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Туман и дождь тормознули нас на Черных Землях. Забились в палатки. Сидим день, другой, неделю. Курево-чай кончились. Ну, и сколько будет продолжаться?
- Пошли - якута спросим. Он приметы знает.
Пошли. У чума сидел старик. По классике - лицо в трещинах, в зубах трубка.
- Как думаешь: скоро дождь кончится? Когда туман уйдет?
- Трнзт, - отвечал он.
- Что Трнзт, - не поняли мы. - Транзтор, - повторил он разборчивее. И для убедительности постучал по батарейному приемнику, висевшему через плечо у одного из нас.
Цивилизация, блин! Дед слушал метеосводки по радио и свято им верил. Первым мы грешили тоже. Но отнюдь не вторым. Знаем мы эту науку – метеорологию, и ее точность. Нам бы лучше народные приметы: радикулит, старые раны, чайки на воде. Оно надежнее...

ДОЦЕНТ - КОВБОЙ

Ковбои входят в нашу жить с детства из кинофильмов и книг. Сильные люди! Ну а мы, русские интеллигенты? Думаете, мы хуже? С ковбоями, то и дело, неприятные казусы случаются. Помните, как в романе «Всадник без головы» у одного фраера понесла лошадь, он треснулся башкой о сук и помер?
Так вот, только я стал доцентом, как в густом лесу ночью меня тоже понесла лошадь. Она вынесла меня прямо на горизонтально простиравшийся сук. Настоящий шлагбаум! Я принял его головой. И что? Дуб вырвался с корнем, повис у меня на плечах. Так мы и скакали дальше: Сатэра, дуб и я.

ВЕРА, НАУКА И СКЕПТИЦИЗМ

Тайга, юрта, темнеет, моросит дождь, шумит река, гудит яранга. Кастыль полулежит, голова на притолке, ноги - на противоположных нарах. На них - дрожащий гинеколог: черный дым из рыжего клубка шерсти. Сверху свешивается сияющий Пупочек.
Копсе - разговор "за жизнь"
Гинеколог долго пытается встрять, наконец, его прорывает:
ВЕРА, НАДЕЖДА, ЛЮБОВЬ
ВЕРА, НАУКА, СКЕПТИЦИЗМ
ВЕРА ИССКУСТВА и ИССКУСТВО ВЕРЫ
Слушаю вас, мудаков, слушаю: верю в нашу любовь, наши силы и будущее; верю в науку, экономику, политику; верю в Бога и верю людям; верю в материю, в идею, в причинность; верю себе, верю тебе, верю ему; верю в гуманизм, в черта и Ко...
ВЕРЮ В ХРАМЕ И БЕЗ
А если усомниться?
Нет, нет! Нам надо верить.
Что мы без веры? Пустота!
Зачем наука, коли мир непознаваем?
Зачем борьба, коль царства света нет,
Зачем я глотку рву в борьбе с пороком,
Зачем я здесь?
ВЕРА - ОСНОВА СОЗИДАНЬЯ
Вавилонская башня и ядерный реактор, "Мертвые души" и "Мертвый сезон", целина и бунт, орнамент и чеканка, Ян Гус, Булгаков и Дзержинский...
Кто это? Что это?
Нужно ведь кому-то это.
Ведь кто-то лучше станет,
Что-то изменит.
Возьмем Евангелие. Маленькая Большая Книга. Любовь к ближнему, добро за зло, нравственное самоусовершенствование, победа души над телом, идеи над богатством, стоика над эпикурейцем... "Много званных, да мало избранных".
Написали два Апостола и два ученика их свои четыре почти одинаковых книжки, и мир изменился, какие люди появились, сколько совершено добра, какое искусство возникло, какие ожили силы! А что было бы без?
В А Р В А Р С Т В О
Вот былинный богатырь:
Я здоров, чего скрывать,
Я пятаки могу ломать,
А недавно головой быка убил...
Идеал народа: здоровый, смелый, умелый. Встретил животное - все головы долой, встретил Кощея - дави его до смерти. Собственная дочь? Ничего! На одну ножку наступил, за другую дернул. Пополам разорвал.
Нормально!
И вот уже поет былина
Сила! Сила! Сила!
СЛАВА ГЕРОЯМ ФИЗИЧЕСКОЙ СИЛЫ! Но присмотритесь: Илья Муромец 30 лет сиднем сидел, не владея ни руками, ни ногами, но сходу вылечился, как дал напиться странникам. Алеша Попович победил прожорливого и грязного Тугарина Змеевича с помощью Бога, подмочившего супостату крылья.
"Без Бога ни до порога"
ВЕРА В СИЛУ И СИЛА ВЕРЫ
Дальше, больше. Вот простой любечанин Антип стал иноком Антонием, засел в пещере под Киевом и подается подвижничеству. А вот уже с ним и Феодосий: богатство обрыло, одет, ест и работает, как раб. К ним народ стекается. И вот, слава нищим и хилым, слава обездоленным, слава отшельникам, юродивым ясновидцам, слава ушедшим от Мира и истязающих себя веригами и кузнечиками!
СЛАВА ГЕРОЯМ НРАВСТВЕННОЙ СИЛЫ!
Так давайте же верить! Не в Бога, зачем? Будем верить в людей, в дружбу, в разум.
А здравый смысл шевелится
Ирония язвит
И ржавчина сомнения
Уж божий храм точит
Верить? Хорошо, будем верить. Но ведь уже до нас верили многие и во многое. И что же? Созданы справедливые государства, справедливая религия, законы? Долго ли может просуществовать компания, семья, община? Я должен любить своего друга и мне с ним хорошо, но утомительно: несет ахинею, то женится, то разводится, нарожал детей, нянчится с ними. Скучно! Я люблю весь мир, но ломаю ветки, ем мясо, давлю комаров и распихиваю людей. Я верил, что тропа ведет к перевалу, а она завела в пропасть. А вдруг мир идей развивается сам по себе, материальный - сам по себе и они никогда не пересекутся? Тогда что?
Кипенье в действии пустом?
Чур, меня, чур, меня! Долой сомненья.
Если бога нет, его надо выдумать!
Да, да, я верю, я сомневаюсь, мне хочется проверить, обосновать, доказать. Сделать я этого не могу и поэтому я должен верить, должен. Иначе - пустота, иначе - я конченый человек...
МНЕ СТРАШНО!
И я верю, верю, верю!
А может быть:
Взять боженьку за ноженьку, да об пол?!
Вера - синоним лжи. Правда не нуждается в вере. Глупо верить, что Москва - столица нашей родины. Это так и есть. Вера исключает терпимость, культивирует фанатизм. Вера берет города, но уничтожает жителей. Кроме того, она может истощиться. Что тогда? Самоубийство.
Иди один и исцеляй слепых,
Чтобы узнать в тяжелый час сомненья
Учеников злорадное глумленье
И равнодушие толпы.
Я не могу верить один. Я кричу соседу:
- Если не поешь ты с нами - знай, молчишь ты против нас.
И вот верующие товарищи уже в деле, Петя служит в инквизиции, Жора горит на костре, Эдик плюет на семью в экстазе эксперимента. Идут священные войны, стоит на собственном горле поэт. Ему - Хорошо.
ТАК НАДО ДЛЯ ЛЮДЕЙ, ТАК НАДО ДЛЯ ОБЩЕСТВА
Источник нашей мудрости - наш опыт,
источник нашего опыта - наша глупость
А если перестать верить? Это так страшно?
Вот она - суровая реальность:
Справедливого строя нет, не было и не будет.
Революции меняют общественные формации, но не дают равенства.
Человек - вырождающийся вид животного.
Человек хуже животного: секс его основа
он убивает себе подобных, ему нужны жертвы
придумал веру для оправдания своей подлости
Человек не родил ни одной стоящей идеи.
Вера не уничтожает, а утончает варварство.
Человек глуп: смотрясь в зеркало, себя не узнает. НЕ ХОЧЕТ. Взяточник из зала смотрит на взяточника на сцене и думает: "Славно Петра Ивановича прохватили".
Румянец воли побледнел под гнетом размышлений.
У вас, наверное...
Если мир на самом деле, или это мое воображение - не важно. Плох он или хорош - дело вкуса. Станет ли лучше - наверное я не знаю, но, вероятно, вряд ли.
Вот у дверей сидит собака. Злая? Не верю! Проверь! О-о-о! Эксперимент закончен, штанов нет. В вероятностном мире нет места вере. Живи на флуктуации и смотри.
ПОДВЕРГАЙ ВСЕ СОМНЕНЬЮ!
Коль любопытен ты - иди в науку
Коль мысли есть - так говори
Пером владеешь - пиши книгу
А коль ланцетом - так лечи
Работай просто для утехи
Шедевры духа создавай
В искусстве думай об искусстве
И вере воли не давай
И:
- Не строй из себя праведника
- Не учи людей жить
- Не говори им правду. Правды нет
- Воспринимай мир таким, как есть и тогда, может быть, он станет лучше.
ТО, ЧТО ДЕЛЕШЬ ВО ИМЯ ВЕРЫ, ДЕЛАЙ ПРОСТО ТАК!
Делай, что нравится, не насилуй себя.
Не важно, чему равна сумма углов в треугольнике - цифра может быть любой. Стол можно описать художественно, можно – как частицу, можно - как волну. Стол для меня столом быть не перестанет. А для вас он все равно - другой!
- Во! Верно, Гин!- захихикал Пупочек, - возьми Кастыля: в нем добра и зла по половине. Можно принять, что он - ангел, а можно - что подонок. Дуализм!
Кастыль зашевелился, чуть приподнялся, выпростал руку, схватил высунувшегося оратора за грудки и рванул вниз. Тело глухо плюхнулось на полуметровый слой ореховой шелухи.
Гинеколог приоткрыл один глаз:
- Карюзный, ты не прав! Без рукоприкладства!
- А что он тянет?
- Он мыслит в слух, и ты себе мысли. Ложь в зад!
Кастыль крякнул, снова выпростал руку, схватил уже поднявшегося на колени и отряхивающегося, как собака, Пупочка за штаны и штормовку, рывком поднял и кинул на верхние нары. Посыпалась труха. - Опасно!
- Дурак ты, Кастыль! И шутки и тебя казарменные.
- А ты личность не трогай!
- А ты, разъебай, лучше за печкой смотри!
Кастыль выдернул из-под себя бревнышко и бросил его на угли. По полену забегали синие огоньки, потом исчезли, дерево как бы засветилось изнутри и сразу вспыхнуло. Юрта заполнилась светом. Черные с коричневым отливом ее стены, составленные из тонких стволов лиственницы, уходили вверх, заваливаясь к центру. С потолка к поду печи опускались деревянные крючья с остатками сухого мяса. В углу мерцали скованные цепью капканы. На единственном гвозде висело четыре карабина, все со штыками. На нарах из круглых тесин с остатками коры валялись облезлые оленьи шкуры. Сейчас поверх них были расстелены сизые от грязи ватные спальники. Лаз в юрту, обшитый заячьими шкурами, отвис и теперь поразительно напоминал помпезные двери Большого театра, оборванные с петель пуантами балерин.
В "красном" углу юрты располагалось чудо якутской инженерной мысли - печь яранга типа камин. Казалось, огромная задница в рваных колготках в могучей потуге нависала над подом-горшком. Огонь с бешеным гулом обвивал стоящие вертикально поленья и увлекал дым в задний проход. Глиняные ляжки матово отсвечивали. Кое-где глина отвалилась, демонстрируя деревянное исподнее. Изредка с резким треском из печи в горшок сыпались угли, охватывая стоящий там чайник с длинным, как у арабского кофейника, носиком. На эти ласки тот, впрочем, никак не реагировал. Стены юрты покрывала резьба по дереву - творенье безвестных мастеров ножа. Чего здесь только не было: числа и годы, политические лозунги и ругательства, похабные картинки и пейзажи, звезды, свастики, гербы и фамилии, фамилии, фамилии. Поперек стены протянулась надпись, вырубленная уже топором:
СТАЛИН - ХУЙ
Ебнулся то-то от хорошей жизни.
- Ну что ты сейчас нес, Гинеколог, - прохрипел Кастыль, - Не голова у тебя - а помойка. Все-то ты знаешь, и все - неточно. Что ты понимаешь в вере? Не зная законов языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение посему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо? Скептик ты, ну и хорошо. Держи при себе. Да и не такой уж ты Фома-не-верящий, как представляешься. Веришь и ты понемногу. Слишком сложно все подвергать сомненью. Замучаешься!
- Верить - полезно для здоровья, - подал голос Пупочек, - Разбирали мы тещину дачу, а мороз за тридцать. Погреться надо? Надо! Говорю Сереге: не пей из кружки. Давай из пузырька, к стеклу не касаясь. Тот не поверил и лизнул алюминий. Язык и прилип. Еле отодрали. Неделю помалкивал, привыкал верить...
- Отсутствие веры - уже вера, - меланхолично провозгласил Кастыль, - а при проверке гипотез нужна осторожность.
- Я говорю о вере, как сущности человека, - сел на любимого конька Гинеколог. - Может ли человек без веры быть добрым?
- Определяй понятия. Если без религиозной веры, так запросто. Не верь в Бога, а верь в добро. - Ты, Кастыль, испорчен Университетом и женой! Христианин или какой-то там толстовец старается делать добро из принципа. Но не может! Ибо по натуре зол. И каждый раз себя преодолевает. Людей он любит вообще, а конкретные рожи терпеть не может. Что и выпирает, естественно.
- Заткни фонтан на минутку! Пупочек, мать твою, чай заваривай!
- Если есть у Бени мать, значит есть куда послать, - отозвался Пупочек, на этот раз самостоятельно скатываясь с нар. Сунув руку под нары, он вытянул длинный мешок, сшитой из оранжевой детской клеенки.
- Чифирнем? - поинтересовался Кастыль.
- Не исключено!
Посыпались полиэтиленовые мешочки со специями и остатками провизии. Наконец, вывалился кусочек плиточного чая, завернутый, как шоколадка.
- Маловато! И без чифиренья до Кербо не дотянем.
- До Кербо, однако, дотянем. Впрочем, давай обычный.
Кастыль ловким движением метнул заварку в чайник и тут же снял его с жара. Все протянули кружки с плескавшимися в них остатками спирта. Кастыль, прежде всего заполнил свою огромную, почти литровую кружку с клубничкой, а затем - остальные.
Гинеколог охватил кружку руками и прижал к груди, пытаясь согреться.
Было тихо и уютно.
Восходит дым от древнего костра.
Окончен день. Есть на ночь кров и пища,
И сладостны простые вечера
С певцом, сидящим около жилища.
Дочь старика Гомера! Это ты
…. Помолчи «Гомер». Подожди, пока будешь вне жилища, - прервал его Кастыль – мои вирши лучше подходят:
Мы пили водку и вино,
Ректификат, чифир и чачу
Из кружек, ведер - из всего,
Что Бог послал нам наудачу.
Кастыль выхватил немецкий штык и тупым ребром стукнул по ладони. Посыпались искры. Глыбка сахара раскололась. Кусок побольше Кастыль зажал зубами, поменьше - протянул Гинекологу.
- Пей чай, не отвлекайся!
Однако Евгения остановить было не просто:
Взбодрить себя стаканом чая,
И не взначай, и невзначай,
На тайный голос отвечая,
В стихи переиначить чай.
Гряди минута просветленья,
Пусть ясной будет голова,
Пусть мысль, разбив слова на звенья,
В стихи объединит слова!
Тут он хлебнул из алюминиевой кружки, обжегся, дернул рукой, пролил себе на ногу и ошпарился. Поэтому какое-то время в зимнике царила тишина и сосредоточенность.
Затем Гинеколог вернулся к заявленной теме вечера:
Меня пугали "Тигром" и "Пантерой",
Я ж доказал (хоть это и старо)
Не только техникой - железной верой,
Что существует на земле добро.
- Брось, врач-обшественник. Не ломись в открытую дверь и не задирай ногу, где нет ступеньки. Цитатами ты нашпигован, как курица Шимилевича чесноком. Ты ж утверждаешь, что в добро не верить надо, а делать его. Добро делать и правду говорить, хоть ее, как ты справедливо отметил, и нет.
- А может и есть, - подал голос Пупочек. - Существует же объективная истина. Скажем ты, Гин, человек и даже мужчина, зачат в 1942 году, когда отец на неделю вернулся с фронта в Москву на побывку. Судя по носу - ты сын своего отца и к тому же еврей. Все это - правда. Против нее не попрешь.
- Ха! Какая это правда? Это правда факта, даже фактика. Есть правда более высокого порядка - истина. - Истина! Как же! Вот ты, Гинеколог, описал в рассказе, как у каюра палец оторвали. Цитирую: "Каюр рассеянно наматывал аркан на палец. Лошадь рванула - пальца нет". Капроновый фал имел диаметр 5 см. Ты пробовал его на палец намотать? Ты случайно аркан со шнурком от ботинка не спутал? А рассеянного каюра ты когда-нибудь встречал? Пьяного - неоднократно, рассеянного - нет. Тем более - при ловле диких лошадей. А ведь ты сам арканами ловил этих лошадей и лично ему палец перевязывал. Знаешь, что из-за узла петля не затянулась. Так зачем же ты врешь?! Ведь ты с нами специально ходишь, чтоб жизнь изучать!
- Я не вру - я так вижу! Объективная истина - цель, а не свершенье. Транзит, а не конец. Познанье вечно отстает по фазе. Только познал что-то общее, глядишь, а оно - частное. Мир сдвинулся - все надо по новой. А способен человек познать вселенную. Хватит ли, например, для этого мозговых клеток.
- Твоих нет! Опять тебя куда-то понесло. При чем здесь вселенная, объективная истина, материальная правда? Правду ты понимаешь в идеалистическом смысле. Как свое восприятие мира. Проблема в том, что правда есть, да сказать ее нельзя, ибо свихнешься. И понять ее нельзя, пока не свихнешься. Что есть правда? Правда в том, что мы смертны и скоро умрем. Понимаешь? Умрем! Все исчезнет. Весь твой мир, все твои стремленья, все чувства. А Вселенная останется и пойдет своей дорогой, не замечая ни тебя, ни твоего отсутствия. Смерть-то и вокруг и внутри нас...
Ты все равно придешь - зачем же не теперь?
Я жду тебя - мне очень трудно.
Я потушила свет и отворила дверь
Тебе, такой простой и чудной.
- Ну, вот и хорошо, вот и ладушки. Сон - репетиция смерти. Давайте: на горшок - и в койку.
Они бросили кружки в ведро, дружно встали и вышли.
Выходит барин на крыльцо;
Его довольное лицо
Приятной важностью сияет.
Три струи ударили вверх, создавая арочный фонтан.
Залетный волк издали наблюдал за ними, потом сплюнул и потрусил своей дорогой.

БЕСПОКОЙНЫЕ НОЧИ

По хребту Черского мы с Анастасией Семеновной бродили вдвоем. Рабочий Герман засадил себе в ногу топор, и его бросили в какой-то юрте. Каюр пас лошадей в долине Яны и сюда к курумникам - лишайникам не поднимался. Я был молод - силен, но выносливости не хватало. Таскать пробы по сорок килограмм было тяжело. В конце рабочего дня (отнюдь не вечером, ибо солнце в это время и в этом районе Якутии за горизонт не уходит; отличить день от ночи практически невозможно) я бросал все и уползал в спальник. Хорошо, если успевал снять кирзовые сапоги. И тут же засыпал, причем крепко.
«Ночью» меня кто-то начинал, как бревно, катать по палатке.
- Игорь! Игорь!
- Что стряслось ? - вопрошал я спросонок.
- Медведь!
- И что?!
- Пойди прогони его.
Тихо матерясь, я расстегивал три ряда пуговиц, развязывал какие-то тесемки, выпутывался из вкладыша, ватного спальника и чехла, долго боролся с марлевым пологом, расстегивал палатку и выбирался наружу. С горы видно хорошо. Никого, естественно, не было. Обойдя палатку, пописав и постреляв для острастки, возвращался в тепло и снова дрых.
- Ох, Игорь, - говорила на утро Анастасия Семеновна, - сегодня не спала ни минуты. Хищников боялась. Но поняла в чем дело: едим горох, вот в животе и урчит!
Надо сказать, что медведи вокруг на самом деле были. Однажды, вернувшись из похода, мы нашли палатку полностью снесенной и разорванной. Все, что можно съесть, было съедено (даже в упаковке). Банки с тушенкой и сгущенкой оказались сплющенными и скрученными гигантской силой. А их содержимое высосано. Остался лишь керосин для радиостанции «Урожай». Так что пришлось нам малость поголодать. Но самих медведей мы никогда не встречали. Они себе не враги, чуяли нас на большом расстоянии и всегда уходили.
Правда, когда в конце экспедиции, мы вернулись на базу, то узнали, что одного нашего коллегу медведь таки погубил. Геолог отправился в поле с женой (тоже геологом). Поднимались они по двум смежным распадкам. Она шла по левому, он - по правому. Она нашла медведя. Косолапый испугался первым и рванул в горку. Перевалив, столкнулся нос к носу с геологом. Тот шуганул его выстрелом вверх. Медведь бросился обратно и в левом распадке вновь нарвался на геологиню. Та завизжала, как резанная. Медведь обделался и кинулся вправо. Прямо на геолога. Тот принял боевую позу… Хватит, однако, - подумал Мишка, - гоняют, как зайца. Пора кончать!
Он бросился на геолога и загрыз его насмерть.
Анастасия Семеновна не знала еще этой истории, но с медведями меня достала крепко. Как-то мы разбили палатку прямо в зимнике. Опять она разбудила меня. На этот раз какими-то завываниями. Я приоткрыл один глаз. В раскрытую щель входа в палатку, виднелся стол, на нем - кружка Анастасии Семеновны. Оперевшись на край кружки, на задних лапах стоял горностай и нагло хлебал остатки чая. Не вступая в дискуссии, я поднял одной рукой двухстволку, навел ее в нужное место и спустил курки. Грохот, черный дым.
Когда прояснилось, на столе не было ни горностая, ни кружки, ни чайника.
Я заснул снова. Больше не будили.

ТЩЕТНАЯ ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ

В сталинские времена на северах пребывали не только лагерники с охраной. Работали там и вольнонаемные, в частности, геологи. В районном центре верхоянского района, городе Батыгай, располагалась горно-обогатительная фабрика по переработке оловянной руды. Ее директором был муж Анастасии Семеновны, а сама она работала в местном Геологическом управлении. Деньги они получали большие, а девать их было некуда. Продукты - по карточкам, одежда – казенная, а в отпуск на материк отпускали один раз в три года, да и тот они игнорировали. Сберкассам не доверяли и хранили деньги дома. Но это было опасным занятием. Зеки, отпущенные на поселение, шалили. Особенно плохо стало во времена ворошиловской амнистии, когда с Черных земель поперли лагерники, грабя все на пути.
Анастасии Семеновна нашла блестящий выход. Она червонцами оклеивала стены дома, поверх них - газеты, а снаружи – репродукции из «Огонька». Никто не догадывался, что скромное жилище геологов таит в себе миллионные суммы. Они готовились к возвращению в Москву, когда случился пожар и все сгорело.
Вот так и вышло, что они проработали 15 лет на полюсе холода совершенно бесплатно.

ЗАБОТА

Зимой по верхоянскому району еще можно путешествовать, но летом. Это песня! Мерзлота оттаивает, и леса превращаются в болота. Лошади проваливаются по брюхо, а то и с головой. Однажды мы форсировали какое-то урочище. Впереди ехал каюр, у него на аркане – четыре вьючных лошади. Все это ухнуло в тину, забилось в истерике, а каюр вообще исчез с поверхности Мирового Болота. Мы с Гномом бросились на помощь. Но тут и мой мерин решил тонуть. Каким-то образом я оказался под ним. Седло с привьючкой съехало и, естественно, на меня. Нырять принудительно неприятно и в прозрачных водах Бискайского залива, а в болотной жиже – без кайфа. Понял я, что без акваланга долго не протяну. Пора было подумать о спасении своей молодой жизни. С трудом добравшись до ножа, я высвободил его из ножен и стал перерезать ремни - веревки, мешавшие всплытию. Запаса воздуха хватило, и я вынырнул на поверхность. На «берегу» восседала на Сатере Анастасия Семеновна и близоруко всматривалась в даль. Я снова нырнул и стал перерезать стремена. Опять вынырнул.
- Игорь! Игорь!
- Что? – успел спросить я, польщенный заботой, и, как кит, выпустил фонтан.
- У тебя ноги мокрые?
- Да! – отвечал я, - снова опускаясь на дно.

ОТ СУДЬБЫ НЕ УЙДЕШЬ

Никогда не знаешь, где тебя настигнет слава. Кастыля она застала в верхоянском крае. Боги от него отказались, зато люди стали боготворить.
Каюр с Кастылем долго кормили комаров в тайге, когда, наконец, вышли к Туастаху. Лето, в горах таял снег и Туастах имел вид широкой и бурной горной реки. Нужно переправляться. Пошли по берегу. В первый день ничего не нашли, но на второй, каюр шмыгнул в кусты и вылез с узкой длинной лодкой. «Веточкой» называется.
В тот момент, когда каюр начал спускать лодку, зашуршала осока и выскочила утка. Она пробежала пешком по воде и пошла на взлет. Кастыль мгновенно сбросил с плеча ружье и, не целясь, врезал по утке. Та дала свечку и упала в воду, аккурат по центру реки. Течение понесло ее вниз. Кастыль бросился в лодку, сильно оттолкнул ее от берега и прыгнул вслед. Акробатический этюд! Лодка с незадачливым охотником быстро удалялась от берега, стремясь к каменистому порогу. Веточка была узка и длинна. Изготовлена она из трех досок: одна лежит плоско, а две других стоят вертикально. Вот между ними и заклинилась задница Кастыля. Но беда не в этом. Проблема – в весле. Длинное, двухлопастное весло (как у байдарки) лежало на дне лодки. Вот на него-то и уселся Кастыль.
Порог приближался. Надо было что-то предпринимать. Кастыль завертелся, как уж на сковородке, пытаясь вытащить из-под себя весло. Веточка для таких маневров не предназначена. С третьей попытки она перевернулась. Кастыль оказался в воде. Был он в двух штанах, энцефалитке, свитере и телогрейке. За плечами висел запасной карабин, а грудь перепоясывали крест накрест патронташи. Как у матроса Железняка. Гранат на поясе, правда, не было. Но ножи-кинжалы были. Все это мешало плыть, да к тому же стало стремительно намокать и утяжеляться. Возникла реальная перспектива Ермака в Иртыше. Кастыля, однако, это не смутило, он одной рукой вцепился в лодку, другой – в весло. Развернувшись, он бешено заработал ногами. Сапоги оказались эффективным двигателем. Катамаран устремился к берегу. Скоро его вынесло на отмель. Кастыль подхватил транспортное средство и пошел обратно к каюру.
Все это время каюр и молился своим богам. Якуты, родившись и прожив всю жизнь на берегах рек, плавать не умеют. Да и как тут научишься – вода-то холодная! Поэтому они рассчитывают только на потустороннюю силу. Если человек хороший, и богу реки понравился, то тот его возьмет к себе. Ну и хорошо! У богов утопленник не пропадет, будет кайфовать на том свете. Но если человек богу не приглянулся, он выкинет его обратно. Это то же хорошо, жалеть не надо.
От Кастыля боги отказались, удалили его из реки, но вернули и весло и лодку, что указывало на их определенное сочувствие.
История эта получила широкую огласку в узких кругах якутского общества верхоянского края. Долго еще рассказывали, как один голубоглазый схватил под одну мышку лодку, под другую - весло и со всем этим пошел по воде, яко по-суху. И когда Игорь Бекман через несколько лет опять попал в эти края, его почитали, как святого, передавали от юрты к юрте, от чума к чуму, от яранги к яранге и везде он закусывал строганиной.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА

В шестидесятые годы хрущевской оттепели в кругах интеллигенции Якутска было модно отдавать детей на воспитание в группу Зои Алексеевны. Умела она прививать подрастающему поколению основы нравственности. С каждым отрабатывала навыки освоения наук, искусства, культуры. Популярность Зои Алексеевны была велика, и к ней выстраивались очереди. Хотя все знали, что в молодости она служила в ГЕСТАПО, ставила медицинские опыты на детях, пытала их.
От расстрела ее спасла беременность.
Всю жизнь она была неравнодушна к детям

НЕРВНАЯ ОБСТАНОВКА

Лагерь на краю Верхоянска был суровым. Высокогорная тундра, камень, поросший мхом и ягелем, тучи комаров и мошки летом и лютый мороз зимой. Работа тоже была тяжелой: оловянный рудник. Все были озлоблены: ЗК мерли, как мухи, охрана голодала и зверела без спирта. Но начальник лагеря был суров и держал дисциплину. Его жену в течение года как-то не было видно (да и была ли она здесь?!). Но летом, как только наступал полярный день, Вера покрывала тело толстым слоем РЕПУДИНА, одевала яркий, откровенно открытый купальник, и начинала бродить по территории лагеря. За ней следовал солдат с кошмой. Она выбирала место и укладывалась на войлок загорать. Действия эти имели мощный общественный резонанс. Особенно у чекистов на вышках. Они уже не озирались по сторонам в поисках бегущих заключенных, а заворожено сквозь риски прицела смотрели на роскошные телеса, с боку на бок перекатывающиеся. Как хотелось дать очередь! Особенно, когда дама вставала и начинала обходить лагерь по периметру. Подойди она к колючке ближе, чем на три метра – можно стрелять без предупреждения. Но, несмотря на сложный рельеф местности, она держала дистанцию. Тоскующая вохра иногда даже просила вольнонаемных пихнуть ее в трехметровую зону. Никто не решался.
Когда волнения всех слоев лагерного общества достигало критического уровня, шли с жалобой, и начальник бил жене морду. Но на утро, скрывшись под большими черными очками, она опять, светясь белой кожей, гуляла по лагерю.
Лагерь трясло до первых заморозков.

СТИМУЛ

Возвращались в Верхоянск, пересекая долину Туастаха. Осень, лиственницы полыхают из-под снега. Смотрю – трудяги. Один мазохист – по пояс в воде моет лоток. Другой на мерзлоте пялился в микроскоп на камень. Микроскоп уникальный: игральная карта, дурочка от иглы и капля воды на ней.
Поболтали, покурили.
- Как сезон?
- Херово!
- Покажи, не отниму.
- Это точно!
Добрейший взгляд без надежды.
Достал мешочек с серо-желто-красным порошком. Так себе.
- А доход?
- На порох-чай хватит. Перезимуем.
- Так стоит уродоваться?! Приятель посинел!
- Не стоит, конечно.
И молния:
- А вдруг жила!!!
Теперь на вопрос, стоило ли возиться с такими опасными и трудными экспериментами, ради убожества результатов, я всегда соглашаюсь:
- Не стоило, конечно!
А про себя думаю: “А вдруг жила!”. И глаза загораются.

КОНФЛИКТ ПОКОЛЕНИЙ

Пес Верный плохо спал. Не нравилась ситуация. Тайга – это нормально: всегда знаешь, где находишься, всегда есть, что поесть. Даже на маршруте. А тут в горах, да еще на хребте Черского, дела хреновые и, надо правде в глаза смотреть, на глазах ухудшающиеся. Сначала кончился лес, а теперь и альпийские луга. Сплошные курумники, нагромождения камней, осыпи – не приведи господь. Вон лапы уже без когтей – все стесались по скалам лазучи. Он, чай, лайка, а не скалолаз. И летать не обучен. Но горные реки – сто крат хуже. Как их переплывать, если поток воды, как ртуть. Глазом не моргнешь – и ты километров на десять ниже по течению. Волна с головой накрывает. А камни, что несет речка? Даст по голове и поминай, как звали. Теперь уже и лед со снегом. Под ледник затянет – мало не покажется. И обсохнуть негде. Мужики примус разведут, руки погреют, в себя кипяток вольют. А нам, что толку от того примуса, смотри, как бы шерсть не подпалили. Им то хорошо, небось, в седле; коняги здоровые, вот и бредут от дресьвы до дресьвы. А что не брести, коли ноги длинные и сил не мерено. Ты же должен скакать за ними, да еще на счет пожрать хлопотать. Хозяин наш – якут, а у него закон известный: «Собака – животное умное, сама себе найдет пропитанье». Оно, конечно, так, но ведь не на ледниках-снежниках же, и не на маршруте. И в не моем возрасте, естественно. Староват я, между прочим, кости все ноют; со следа, бывает, сбиваюсь. На покой пора, а тут экспедиции водить приходится. Ладно бы по тайге, а то вон куда залезли! Брошу все – домой подамся.
Тут еще молодой достает. Пес Верный. Ему года еще нет, вот кровь и играет. Носится, как ошалелый, лает на каждый куст. Охотник, мать твою! Овчарка недоделанная. Как же, городской!! А прокормить себя не может. Как люди есть сядут – сразу подползает. Хвостом так и бьет, и, аж, повизгивает от вожделенья. Подайте! Подайте! Три дня не жрамши! Попрошайка. Положим, каюр на это – ноль внимания, но молодой русский не выдерживает – от себя отрывает и кидает украдкой. Так нахал приспособился спать под палаткой. И за ночь чуть не к центру ее подбирается – дождя боится. Супердог! Со стороны посмотришь – куда там. Экспедиционный волк! Но все это не ужасно, конечно: растущий организм своего требует. Так эта зараза за счет стариков выехать норовит. Бежит впереди каравана, как самый главный. Вроде, дорогу указывает, а сам близко не соображает, где находимся. Утку или рябчика, кто подстрелит – стрелой летит, приносит подранков. Нате, берите, варите, кушайте, но косточки мои. Только зазевайся – все миски вылижет. Мыть не надо. И рычит еще, сволочь. Не подходи! А вчера вообще полный абзац. Бреду среди вьючников, принюхиваюсь, все ли наше. Так Верный налетел и как тяпнет в плечо. До крови разодрал, сволочь! Небось подумал, что на тушенку зарюсь. По себе, гад, судит. Да больно надо! О края банки зубы рвать. И без нее не сдохнем, в отличие от некоторых. Хорошо, хозяин рядом случился, протянул камчей пару раз нахала. Будет знать, как стариков задевать.
Нет, определенно пора уходить. До дому верст триста, да ничего дорогу найду. Насильно мил не будешь. Не ценят – не надо.
Мимо промчался Верный, прорычав для острастки. Путаются тут под ногами божьи одуванчики. В чем душа держится, а туда же – в маршруты ходить. Пред каюром выделывается, чтоб не пристрелил по старости. Плетется с сзади, того и гляди потеряется. Где-то, что-то жрет, не поймешь что, а явно сыт. Да что ему и надо? Пару евражек перехватил, и ладно. Из-за него вон камчей по спине схлопотал. Впрочем, черт с ним. Мы свое всегда возьмем. Будем веселиться, пока молоды.
Верный вырвался вперед и спугнул зайца. Тот рванул вдоль по склону. Верный, заливаясь лаем, понесся за ним. Черный тоже поддался охотничьему азарту. Он бежал молча, не спеша и не прямо по следу, а так, придерживаясь общего направления. Черный же летел сломя голову. Он практически настиг косого, но тот прыгнул в сторону. Пес, тормозя четырьмя лапами и иногда кувыркаясь через голову, попытался остановиться. Это удалось метров через тридцать. В это время заяц был уже далеко. При движении он петлял, сбивая собак со следа. Развернувшись, Черный вновь пустился в погоню и вновь настиг зайца. Тот резко сменил направление, пес пролетал стрелой вперед, закувыркался по склону и слетел с обрыва. Ошалевший заяц описал немыслимую дугу, и влетел в пасть Верного. Старик захлопнул челюсти, по-волчьи перекинул тушу за спину и рванул подальше от каравана.
Он шел привычным экономным наметом. С него хватит! Домой!
- Пусть знают! – думал он, ощущая, как горячей кровью зайца заполняется пасть – Пусть знают!

ВНЕШНЯЯ СИЛА

От чэфира не пьянеют,
От него балдеют
Реплика
Облокотившись на свернутый спальник, задрав ноги к потолку юрты, я развалился на нарах. Блаженство еще не наступило, но его приближение чувствовалось во всем. Ныли мускулы, постепенно расслабляясь, оттаивала сбитая седлом задница, иголочные уколы забегали по пальцам рук, снова заныла венозная нога и живот напомнил о привычном недоедании. Хорошо! Чертовски хорошо ощущать, что ты жив. В последнее время случился перебор с приключениями. Нужно трошки охолонуть. Управлением риска заняться, говоря по научному. Зато голова пуста. Выдуло из нее все запасы. Только в глазах крутятся яркие видеоклипы.
Прошло время и сознание вернулось к действительности.
Однородно гудела яранга, изредка озаряя нас светом. Тогда все в юрте окрашивалось в красный и черный цвета без каких-либо полутонов. Снаружи остался непроницаемый туман, мелкий дождь, идущий второй месяц, мошка и прочие мерзости. Сама юрта мало чем отличалась от ей подобных. Строенная из тонких, отесанных топором лиственниц, поставленных вертикально с небольшим наклоном внутрь, с глино - деревянной ярангой (помесь печи с камином), с обитой оленью шкурой дверью-лазом, обнесенная снаружи завалинкой она, как колпак дервиша, торчала на краю террасы над Туастахом. Внутри стол и двухэтажные нары с настилом из круглых бревнышек. При шевелении верхнего квартиранта, на нижнего сыпется труха. Черные от копоти балки хранят записи своей двадцатилетней истории. Ножами здесь расписывались, а иногда и оставляли целые послания охотники, геологи, геодезисты, беглые заключенные и, почему-то, Екатерина Жданова, внучка Сталина. Белели кресты: православные, католические, староверческие. Над входом – звезда Давида со свастикой. Единственная полка сплошь заставлена пузырьками из-под одеколона, иногда довольно фривольной формы. Не страсть к гигиене и ароматизации заставила бродяг доставить сюда парфюмерию. Просто пить здесь больше нечего.
Напротив меня сидел на полене широкоплечий мужик. Его достопримечательностью была огромная голова – сплошной волосяной шар - из одной точки которого непрерывно валил густой черный дым. Как человек постоянного одиночества он разговаривал сам с собой вслух, путая русские и якутские слова. Сейчас он мне что-то рассказывал. Я рассеянно слушал, и смысл ускользал от меня. Странно, но по мере изложения якутские слова исчезали, и язык все более приближался к московско -угро-финскому аканью. Сосланный в Северную Якутию лет тридцать назад за дела, от давно уже жил охотой и рыбой. Знал, что была война с немцами, но не знал, чем кончилась. «Мы победили» – обрадовал я его.
Сейчас он химичил – готовил чэфир. В узкий высокий медный кофейник арабского вида, неизвестно как попавший сюда, он высыпал две пачки индийского чая со слоном, добавил полпачки прессованного китайского и кинул щепотку магической смеси (махорка, мухомор, спец.травки). Залив все кипятком, он поставил сосуд на угли и глубоко задумался, дожидаясь кипения.
Содержимого кофейника как раз хватило на две наши пол-литровые кружки.
- Умаялся? Выпей – как рукой снимет.
Я отхлебнул обжигающей терпко-горькой пахнущей багульником жидкости. Сразу стало жарко. Боли исчезли. Суета прошедшего, экзотика настоящего, страх будущего отступили на задний план. Захотелось поговорить.
- А что Афонас Николаевич, не надоело по тайге в одиночку шататься? На материк не тянет?
- Одиночество? Материк?
- Ну! Вон волка и то к себе подобным тянет, а человек так вообще стадное животное. Он должен с кем-то дружить, кого-то любить и быть любимым, бороться за прогресс и счастье народа, участвовать в общем деле страны, да и всего человечества. Да мало ли чего еще должен делать человек, чтоб отличаться от скотины... Есть же социальные и этические законы. Они объективны и им надо подчиняться.
- Объективные законы?! – встрепенулся Афонас. Из клубка волос выстрелили в меня голубые молнии, - их нет! В том смысле, что их нельзя постигнуть. Законами вы называете плоды сознанья. Жалкая попытка осмыслить непонятные случайности, понять, что творится на вашем клочке мирозданья. Человек сам создал свои законы, и сам их обожествил, он постиг физиологию и опоэтизировал сношенье. Законов у вас много, но истина здесь близко не лежала. Цели и методы высшего разума постигнуть вам не дано!
- Вы верите в Бога!
- В творца и внешнюю силу? Смотри!
Быстрым движением он выхватил из кармана моей штормовки карандаш и ткнул им мне в лицо. Я отпрянул.
- Смотри!
Разноцветные круги поплыли пред глазами. Карандаш неумолимо приближался, увеличиваясь в размерах. Сначала неясно, но потом отчетливее проступало его строение. Лак – краска - дерево. И вот я внутри. Ну и хаос! Летай, куда хочешь. Большие молекулы древесины лениво ворочались, дрыгая боковыми цепями, пытаясь освободиться от паразитов – молекул воды. Всюду летали с молекулы азота и кислорода. Изредка просвистывал небольшой атом гелия. Приглядевшись, я обнаружил в этом бардаке некоторый порядок, детерминированный хаос. Сначала долго летел вдоль молекул, затем повернул и скоро попал в грифель. Здесь молекулы поменьше, но порядка больше. Однако досаждали москиты – электроны и я предпочел древесину.
Оказалось, что частицы суетятся не просто так. Они постоянно находятся в сложных взаимоотношениях. В мозгу настало просветленье. Общество! Со всеми его прибамбасами. Я влетел в залу собранья. Сидел президиум, и слушалось какое-то дело. Обвиняемый заканчивал речь:
- Мои постулаты:
1. Наша галактика КАРАНДАШ – конечная система.
2. За пределами ее находится принципиально иной вид материи – воздух.
3. Карандашом, как целым, руководит неведомая нам сила.
4. Эта сила создала карандаш, сейчас управляет им и способна его уничтожить.
Он сел.
Трибунал ушел на совещанье. Через некоторое время был оглашен приговор. «Подсудимый – опасный диссидент. Идеалист и метафизик. Он пытается протащить в материализм идею Бога! Бога, управляющего галактикой и нами. Если это так, то наши рабочие и инженеры не должны совершенствовать технику, политики не должны улучшать существующий строй, философы и социологи искать пути смягчения нравов. Зачем? Все сделает внешняя сила. Зачем, если нашей галактике скоро конец?! В сущности, он отрицает материализм и диалектику – основные завоевания нашей революции. Он подрывает веру народа в свои собственные силы. Мы должны поставить пределы распространению этой вреднейшей идеологии. Подсудимый приговаривается к смерти!»
Зал разразился овациями.
- Смерть изменнику!
- Слава материализму и атеизму!
- Слава трудовому народу!
Подсудимого отвели на плаху.
-Нет! Нет! Не надо, - закричал я.
Сверкнул топор палача. Карандаш описал кривую в воздухе и вонзился в стол. Грифель отлетел в сторону.
- Нет! Он прав!
Дикий хохот потряс юрту. Афонас ржал, откинувшись к стене. Вдруг он воспарил, и широкая тень нависла надо мной.
- Видел? Чувства, эмоции, стремления частичек, что это для меня? Я могу заточить, исписать, сломать карандаш. Я - его Бог. Частицы-молекулы внутри него не могут ни доказать, ни опровергнуть моего существования. Но даже я управляю их галактикой, как целым. Даже мне не дано направить конкретную корпускулу на путь истинный. Мне не превратить карандаш в лазер.
Вот так и людской Бог. Он есть и крутит вашей системой, но кто он? Каковы его намеренья – вам знать не дано. Одни верят в «объективные» законы, другие – Бога, третьи – ни во что. Каждый думает, что живет для себя: любит, страдает, борется. Но он – маленькая частица структуры Всемирного Разума.
Он заметался по юрте. Сквозь заросли волос, и бороды вдруг проступило худое лицо фаната - аскета.
- Ты ищешь общества? Лети!
Ударом ноги он вышиб дверь, и я вылетел наружу. Со скоростью равной скорости света покидал я Землю. «Материальное тело не может двигаться со скоростью света. Похоже, я не материален» – думалось мне. Было холодно. Солнце превратилось в искорку, когда я пролетел двенадцати рукавную Галактику, зачем-то закрученную Разумом, и внедрился в четырехмерное пространство.
Бог там был, но знал ли он, что когда-то, где-то была Земля, рождались, суетились и умирали люди и храпел Афонас на берегу Туастаха ?


Hosted by uCoz