Всякий портрет, написанный с любовью, -
Это, в сущности, портрет самого художника,
а не того, кто ему позировал. Не его, а
самого себя раскрывает на полотне художник.
О. Уальд, «Портрет Дориана Грея»

УЧИТЕЛЯ

РЕАЛИСТ

Он умел красиво говорить, не собьешь на фальшивом ответе
В.Высоцкий

В гостинице на конференции по радиационной химии в Тбилиси я оказался в одной комнате с двумя старшими коллегами. Мужики в возрасте, к науке относятся спокойно снисходительно, и основное время проводят за травлей анекдотов. Я тоже принял участие, но, так как анекдотов не знал, то пробавлялся исключительно своими реалистичными байками. Постепенно вошел во вкус и, однажды рассказал, как был попутчиком одного хорошо нам известного Доцента.
Летели мы в Иркутск на конференцию по применению радионуклидов в органической химии. Помнится, я там делал доклад на тему "Диффузия органических веществ в органических полимерах". В соседнем кресле располагался Доцент. Лететь долго, пан Доцент достал пол литру и бычков в томате. А ножа нет. Забыл! Я одолжил свой и разделил трапезу. Разговорились.
- Понимаешь, Гелий, - сказал он мне. - Трагедия России - засилье бюрократов (С этим тезисом я, в принципе, согласен. Странно только слышать его от начальника 1-го отдела факультета, самого большого бюрократа, которого я встречал в своей, может быть пока и не долгой жизни). Ты себе не представляешь, какие идеи режут на корню! Вот в МГУ открыли садовый кооператив. Чем его застраивать? Я предложил – фюзеляжами старых самолетов. Берешь корпус (без крыльев, естественно), сверлишь в земле круглую яму (можно полностью автоматизировать). Опускаешь в нее (с помощью вертолета) фюзеляж, хвостом вниз, засыпаешь землей. Готово! Компактный (это важно - участок всего в шесть соток) трехэтажный коттедж. С гидроизолированным погребом и стеклянной терраской наверху (кабина пилота). Материал прочный, коррозионно-стойкий. Красить не надо. Теплоизоляция рассчитана на -60оС. Окна круглые, не бьющиеся. Комнаты просторные. Представляешь, как бы выглядел кооператив: застройка по одному проекту, дома все беленькие, веселенькие. Ни бедных, ни богатых. И что ты думаешь? Архитектор возник. Трехэтажные дома не положены! Бюрократ!! А я уже и с вертолетчиками договорился и с аэропортом о покупке ста пятидесяти списанных ТУ-104.
Мой рассказ превысил терпение коллег.
- Это уже из сферы Мюнхгаузена, - сказали они мне, - завтра же проверим!
На следующий день мы втроем шли по коридору. Навстречу - Доцент.
- Тут Радонов байки травит. О застройке кооператива. Говорит, что Вы закупили 150 штук ТУ-104.
- Врет он все, - отвечал Доцент, минуя нас. - Вовсе не 150, а 200 и ни какой-то ТУ-104, а Боинг-707!
Так я был официально признан самым правдивым человеком на кафедре, факультете и, может быть, МГУ.
И то правда: никогда я не преувеличиваю, только преуменьшаю. Для правдоподобия...

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

После окончания университета, меня оставили на кафедре в должности ассистента. Досталось мне шесть групп дневного и одна - вечернего отделения. На вечернем учились исключительно дамы, все солидные и все - существенно старше меня. Захожу в аудиторию. Студентки в казенных халатах сидят за партами. Начинаю занятие, зачитываю инструкцию по технике безопасности. Тут поднимается рука и девушка спрашивает: - А мне можно работать с изотопами?
- Всем можно, - ответил я легкомысленно, глядя поверх голов.
Тут она встала. Мама! Как троллейбус! Что делать?
- Вы тут минутку посидите, - говорю группе, - а мы - к Доценту уточнять детали.
Выходим на площадку. Смотрю: нужный товарищ идет по коридору. Руки за спину, в глубокой задумчивости. Еще два шага и исчезнет в туалете. Я реагирую:
- Ловите! Уйдет!
Дама с неожиданной проворностью скатилась с лестницы и возникла пред Доцентом:
- Я - беременна!
Зав. практикумом отлетел к стене. На лице - ни кровинки. Поднял руки, сдаваясь.
Наконец, дрожащими губами произнес:
- А я здесь причем?!!

НОВОЕ ОБОРУДОВАНИЕ

Когда 132-ой лаборатории пришла пора переезжать из старого здания в новый корпус, роль зав. кафедры исполнял Доцент. Мужик - хозяйственный, до скопидомства. Все где-то что-то добывал и тащил в норку. А времена были благодатные - оборудование нового здания МГУ - не шутка. Сидит он, однажды, на совещании, а там говорят: удалось достать ТР-2. Одну штуку.
- Кто будет брать?
- Корпус радиохимии, - встрепенулся Доцент, - ядерный проект, первый приоритет.
Никто не рискнул возражать. Записали за кафедрой.
Прошло время. Однажды в кабинете зав. кафедры раздался звонок:
- Вы ТР-2 заказывали?
- Ну да! - отвечал новый начальник, которого этими трансами давно заколебали.
- Сами заберете?
- Ну да.
В трубке возникло недоуменное молчание.
- А что, линия у вас прямо к корпусу подходит?
- Какая линия?! - проснулся начальник.
- Да троллейбусная. ТР-2 - это ж троллейбус!

РАДИАЦИОННАЯ РАЗВЕДКА

Доцент - племянник видно члена сталинского политбюро. Были времена, когда это что-то значило. До кафедры он был майором КГБ, а потом (десятилетия) - начальником первого отдела. Не шутка, если кто понимает. Тогда все готовились к ядерной войне. На кафедре был организован взвод радиационной разведки. А на чем в нее ходить? Доцент лично разработал конструкцию автомобиля-амфибии. Чтоб по суше и по воде. С двигателем от мотоцикла. В наших мастерских это чудо изготовили. В подвале факультета (в бомбоубежище) соорудили спец. гараж.
И Доцент иногда выезжал на амфибии охотиться.
P.S. Если кто заинтересовался, так эта амфибия до сих пор у нас на складе. Забирайте!

ЯДЕРНАЯ ХРОНОЛОГИЯ

Кафедре рекомендовали новую тематику - определение возраста археологических находок. Радиоуглеродное датирование называется. Нужна низкофоновая аппаратура. Ее можно изготовить только из стали, выплавленной до начала испытаний ядерного оружия, т.е. во времена, когда радионуклиды еще не летали, где попало. Идеал - сталь от старых броненосцев. Доцент нажал на все связи, и заказал.
Наконец, радостная весть: Забирайте! Как можно скорей, а то уплатите неустойку.
Побежали мы смотреть. На железнодорожных путях позади МГУ стояли в ряд пять грузовых платформ. Во всю их совокупную длину - корпус броненосца. Сплошная сталь, толщиной 90 см. Долго ходили мы вокруг, пытаясь отколупнуть хоть кусочек на домик для счетчика. Куда там! Пришлось отказаться.
Вот почему на кафедре никто не занимается возрастом!

ШАМПАНСКОЕ

Возвращались мы с конференции, прибыли на ночь глядя в Аэропорт, а рейс отменили. Тоска!
Доцент оглядел компанию и отобрал почему-то меня. Отвел в сторону и предложил:
- Скинемся?
Я достал последний рубль. Он добавил десятку и поспешил в ресторан. С черного входа. Прямо нельзя - полночь, все закрыто. Через некоторое время появился.
- Водки нет, достал шампанское. Ты - первый.
- Нет, Вы, - отвечал я, не имея привычки пред батьки лезть в пекло.
Доцент поднял бутылку в черную ночь, выбил пробку и раскрыл рот. В момент все исчезло в густой пене. Казалось, ударил огнетушитель. Отплевываясь и чихая, возникла довольная физиономия:
- А во внутрь все же попадает, - сказал он, протягивая мне оставшуюся половину.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ФЕЛИКС

Летели мы на какую-то конференцию. Цвет кафедры – профессора, завлабы, партийцы. Ну и я тоже. В аэропорту проходим через магнитные ворота. Полгруппы их благополучно миновало. Идет Доцент (он же – начальник 1-го отдела факультета). Раздается громкий звон. Сбегается милиция. Доцент невозмутимо выкладывает бумажник, штопор, снимает часы. Снова идет. Опять звон. Доцент начинает раздеваться: снимает пиджак, подтяжки, пояс, и, поддерживая обеими руками спадающие брюки, снова идет на контроль. Звонит!
Доцент смотрит на милицию, милиция – на Доцента. Все в глубокой задумчивости. Мы затаились – не уж-то до трусов разденут?! Доцент приходит в себя первым:
- Я делал операцию, укреплял штырями суставы.
- - Стальная грудь чекиста! – пояснил кто-то из нас.
Пропустили.

ТЫ И ТВОЕ ИМЯ

Все же имя, данное при рождении, многое определяет. Можно сказать - все.
Если тебя назвали Итэн (Индустриализация, Техника, Электрификация, Наука - сейчас так фирмы называют), то разве ты станешь актером или художником? Нет! Так и будешь всю жизнь болтаться между наукой и техникой. Не попадая точно ни в то, ни в другое.

ИЗГНАННИК РАЯ

Преддипломную практику я проходил в Институте физической химии Академии Наук СССР. Занимался изучением влияния больших доз ионизирующей радиации на термодинамику и кинетику изотопного обмена. Облучение образцов проводили на линейном ускорителе электронов типа Ван-Дер-Граафа. Этим ускорителем управлял я сам, чем очень гордился. Это было циклопическое сооружение. Располагалось оно в прямоугольном зале, в которой при случае мог бы разместиться шестиэтажный дом. Все блестело металлом и стеклом. Окружено проводами и вакуумными шлангами. При этом чувствовалось, что основная часть машины нам не доступна. И действительно мишень располагалась глубоко под землей. Но главной достопримечательностью были большие металлические шары, блестевшие, как зеркало, высоко под потолком. Иногда между ними со страшным грохотом пролетали длинные молнии. Ну, прямо – фильм «Весна».
В центре зала был прямоугольный бассейн (без воды!) неизвестного назначения. Таким образом, когда вы шли по залу, то с одной стороны от вас уходила высоко вверх стена, а с другой – шел обрыв в бассейн. Вот на этом самом помосте однажды был устроен стол. Если смотреть сверху, то он выглядел, как прямоугольная рама. Вокруг стола располагались скамейки, так что одни сидели, прижавшись спиной к стене, а другие, – нависали над бассейном. Так осуществлялся банкет. При социализме всеобщая пьянка - обычное дело. Не то, что сейчас, при капитализме.
Возглавлял все это дело директор ИФХАНа академик Виктор Иванович Спицын. (Он также заведовал кафедрой неорганической химии в МГУ, и читал нам лекции на первом курсе. Поэтому я знал его довольно хорошо). Важный мужик с вельможными манерами. В Институте, естественно, царил культ его личности. Причем подобострастие достигало неприличных размеров. Выпить он любил, и на банкетах перед ним всегда ставили две бутылки «Столичной», которые он и уговаривал самостоятельно за вечер.
Соседом моим оказался Профессор. Поскольку авторами первого учебника по радиохимии на русском языке были Спицын и он, и поскольку мы по нему учились, то я представлял, кто такой Профессор, хотя раньше никогда не встречал. В мое время учебник был уже старым, поэтому я удивился, что автор жив и вот - пожалуйста! – сидит рядом со мной и со мной же беседует. Он действительно, не смотря на огромную разницу в годах, разговаривал совершенно непринужденно. Рассказывал анекдоты из научной жизни, я ему – байки про целину. Так мы сидели и пили, пили и беседовали. Вечер был в разгаре, когда он встал и в наступившей тишине вместо тоста с чувством прочел:
«Печальный Демон, дух изгнанья
Летал над грешною землей
…» При словах:
«И над вершинами Кавказа изгнанник рая пролетал,
Пред ним Казбек, как грань алмаза, снегами вечными сиял»
Он выбрался из-за стола, развернулся, решительно сделал два шага вперед и, отведя руки назад, вниз головой нырнул в бассейн. Через какой-то момент раздался глухой удар тела о бетон. Я пошевелиться не успел, не то что удержать его.
Вы, думаете, он погиб? Нет! Он долго еще был членом Ученого Совета. Иногда я встречал его на банкетах. Но поговорить не удалось.

ВЫБОР СПЕЦИАЛЬНОСТИ

Когда я поступил в школу, мать сдала меня на руки домработницы, а сама пошла на работу. Тогда на кафедре неорганической химии МГУ была создана секретная 132 лаборатория, призванная готовить радиохимиков для ядерной промышленности. Она располагалась сзади корпуса химфака на Моховой. Когда я в семилетнем возрасте по специальной лестнице поднялся на третий этаж, преодолел вахтера, то меня встретила улыбающаяся женщина, приветствовавшая меня как будущего радиохимика. Я уже знал про атомную бомбу и Хиросиму-Нагасаки, но и в мыслях не держал, что такие бомбы делают такие тетки. Тетка - же, непрерывно что-то говоря, незамедлительно потащила меня по кабинетам, лабораториям и практикумам. Звали ее Калерия Борисовна (К.Б.) и, как я потом узнал, в кафедральных кругах ее прозвали «Наша Мария Кюри». Она действительно много рассказывала о Склодовской, увлекалась французским языком и даже бывала в Париже, что в те времена было большой редкостью. Сотрудники и студенты все были в белых халатах, как врачи, которых я с детства не любил. Но, тут халаты были к месту, тем более, что на них болтались дозиметры, привлекшие мое особое внимание. Студенты – сплошь мужчины (вот это обстоятельство мне понравилось, я почему-то считал, что ученым может быть только мужик) были в тапочках и шапочках. Химическая аппаратура – колбы, насосы, пробирки – не вызвала у меня интереса. Я, конечно, тогда был молод, но моя лаборатория в сарае дома на Клязьме не так уж сильно отличалась от химфаковской. И микроскоп у меня был. Хозяйским глазом окинул трещащие и мигающие пересчетки, прикидывая, как это будет выглядеть дома. Решил, что слишком громоздко.
Зашли в комнату радиоинженеров. Там я впервые увидел телевизор. Действующий! На длинном, обитом пластиком химическом столе, стояли в ряд штативы, в лапки которых были зажаты не какие-нибудь колбы-реторты, а лампы и длинная электронная трубка с раздутым концом, на торце которого бегала картинка. Показывали рисованный мультфильм про спящую царевну. О существовании мультфильмов я не подозревал и решил, что обычное кино, если его демонстрировать на круглом дне колбы, начнет дергаться, как ненормальное. Вот этот образ телевидения, как нечто распростертого на три метра и зажатого в лапках, я донес до клязьминской шпаны. Авторитет мой поднялся, ведь я был первым человеком, видевшим телевизор. Продержался он до лета. А летом приехали богатые дачники и привезли продажный телевизор. Им оказался черный ящик, похожий на радиоприемник, только больше и с окном. Причем прямоугольным! И изображение стало похожим на кино. Авторитет мой резко упал. «Врет он все, этот барон Мюнхгаузен», - сказали про меня.
Осмотр лаборатории подходил к концу, когда К.Б. спросила:
- Хочешь посмотреть, как надо заниматься наукой?
Потом поправилась:
- Как не надо заниматься наукой.
Мы зашли в комнату-библиотеку. В креслах сидели трое молодых аспирантов (Мелихов, Лаут, Приселков) положив ноги на инкрустированную полированную крышку круглого дубового стола. Они читали, курили и обменивались репликами.
- Ну, как: будешь радиохимиком? – спросила меня К.Б.
- Нет! – искренне ответил я, не обнаружив милых сердцу монокристаллов.
Противопожарный стенд я увидел уже на выходе. Это было нечто замечательное! Чего только нет: золотая каска, топоры особой формы на красной ручке, багры, ведра, огнетушители. Все сверкало и переливалось. Тут я понял: стану радиохимиком.
И стал им!

САМ СЕБЕ ЩЕФ

Шефья бывают разными! Одни – большие ученые, сами что-то делают и достигают каких-то высот, но на тебя никакого внимания не обращают. Ты для них - лаборант-секретарь. Тратить время на твое обучение они не будут. Какие ученики могли быть у Ломоносова или Ньютона? Их у них и не было.
Другие, наоборот, шагу не дадут ступить без опеки и назиданий.
- Так, - говорит такой шеф, увидев тебя утром в лаборатории, - сегодня мы синтезируем нитробензол. Бери колбу, налей бензол. Осторожно! Лей по стеночке. Поддерживай снизу свободной рукой. Кто так работает с вакуумными кранами?! Корпус надо прочно удерживать левой рукой, а правой плавно поворачивать.
… И все в таком духе. Проще удавиться, чем с таким дело иметь.
Третьи – менеджеры – на больших скоростях изредка залетают в лабораторию, делают несколько оборотов вокруг оси, раздают пару команд и исчезают. «Шеф, не снимающий болонью» – называется. Но деньги – ставки - оборудование всегда есть. Есть настроение работать – дерзай. Направление работ, однако, жестко определено. Не отвертишься!
Когда пришла пора выбирать руководителя дипломной работы, я без колебаний пошел к К.Б. Она была ярким представителем четвертого стиля: с утра пропадала на занятиях, а затем – на многочисленных общественных мероприятиях. В своем кабинете она изредка появлялась, а лабораториях – никогда. От таких шефьев не дождешься учебы, руководящих указаний или каких-то финансовых благ. Но они дают нечто неизмеримо более ценное – Свободу! Делай, что хочешь. Хочешь стать нобелевским лауреатом – становись, нет – твои проблемы.
Перед дипломом я был на стажировке в Институте физической химии и на кафедре решил продолжить тему –«Влияние ионизирующей радиации на физико-химические свойства сульфида свинца». Тогда его считали перспективным полупроводником. Написал план диплома и с налета подмахнул у К.Б. Это было в сентябре. К ноябрю я в теме разочаровался и решил заняться эманационно-термическим анализом облученного полиэтилена. Вновь написал план и вновь подписал у К.Б. (Получилось очень удачно: я бежал с третьего этажа на первый, она – с первого на третий. В районе второго этажа мы встретились). Ну, тружусь, я тружусь (Облучения образцов проводил то на ускорителе в ИФХАНе, то в карповском институте на кобальтовом источнике, что требовало многочисленных согласований и поездок по Москве с сосудом Дьюра, наполненном жидким азотом, в обнимку). Я заканчивал уже текст работы, когда после майских праздников неожиданно заболел желтухой и угодил в инфекционную больницу, где-то у канала Москва-Волга. Минимальный срок – 21 день, причем посетителей не пускают. Когда до защиты осталась одна неделя, К.Б. дозвонилась каким-то образом до больницы.
- Как здоровье? Как сульфиды?
Настала пауза.
- Какие сульфиды? – осведомился я осторожно.
- Да сульфиды свинца. Вы их облучили?
- Калерия Борисовна! Я же давно занят полиэтиленом!
Тут опять настала пауза. Все же сульфиды свинца от полиэтилена чем-то отличаются.
… - Да?! Хорошо! Хорошо! Не забудьте про защиту!
Я не забыл, и на защите диплома искренне поблагодарил Калерию Борисовну за предоставленную мне самостоятельность.

КТО У НАС РУКОВОДИТЕЛЬ?

По весне, мне, как члену ГЭКа, приходилось высиживать на всех защитах дипломов кафедры. Однажды выходит молодой и несет что-то несуразное. Когда он кончил, мы долго крутили головами в недоумении. Первой опомнилась К.Б. Она встала:
- Вы говорили 30 минут и ничего не сказали! Чем Вы собственно занимались и что сделали? Доклад безобразен! Тема не актуальна! Как Вас, вообще, допустили к защите?! Кто Ваш руководитель?
В том же духе выступил оппонент. Тогда Председатель забеспокоился.
- Давайте послушаем научного руководителя. Кто у нас руководитель?
Он углубился в изучение бумаг-протоколов.
- Руководитель – Калерия Борисовна!
- Я?! Ах, да!

ЭТАЛОН

КБ возилась с иностранными аспирантами не только потому, что партбюро поручило, но и по душевной склонности. Тянуло ее к незнакомому, заграничному. Вот и к чеху Зденеку она относилась вполне дружелюбно и сквозь пальцы смотрела на его шутки с дамами, на гастроли по СССР с ансамблем классического танца, на статьи в молодежных газетах, которые он плодил во множестве. Научными подвигами он себя особо не утруждал, но все же он изредка забегал на кафедру, и что-то делал с установкой. Так продолжалось лет пять, дело катилось к защите.
И тут настал 1968 год. Дубчек, сам от себя не ожидая, стал реформатором и чуть не увел чехов в НАТО. Терпеть было нельзя, танки взяли Прагу. Идеологические бои докатились до Москвы. КБ насторожилась. Надзор над Зденеком был усилен. И тут выяснились страшные вещи: Зарова и Ширанова из Химфизики опубликовали статьи по эманационно-термическому анализу катализаторов. Но не так была страшна тематика, как то, что они измерили абсолютную эманирующую способность. А вот этого они сделать никак не могли. Для этого нужен эталон. Эталон на торон в России – один, хранится у нас – личная гордость КБ. Кислый раствор радиотория в кварцевом барботере, изготовленный собственноручно Хлопиным, что подтверждал его автограф на этикетке.
Что ж такое получается: враги коммунизма прям среди нас? И еще эталоны воруют? И не просто воруют, а конкурентов плодят, среди шизоидных любовниц?
КБ взлетела над стулом и рванула в эманационную, где не была лет тридцать. На миг задержалась, открыла дверь, и как в воду
… Не было ее минуты три. Выскочила вся красная, судорожно глотая воздух. Она долго и шумно дышала, думали – помрет от удушья. Опасаясь радона (нам было смешно – мы в нем купались ежедневно), она в ходе следствия не дышала, а операций много: поднять тягу, открыть сейф, извлечь эталон, запутанный в трубках, измерить уровень жидкости, потом – все обратно. Работа трудоемкая, не грохнуть бы самой эталон.
… Чуть не погибла в борьбе за коммунизм и науку.

УНИКАЛЬНЫЙ ШЕФ

Как-то мы с женой путешествовали на байдарке по Карелии. В конце маршрута заплыли на Кижи (Тогда это был редко посещаемый остров). Заплыть-то заплыли, а обратно – никак. Озеро разбушевалось. Даже пассажирские пароходы не ходили. На дебаркадере, где мы ночевали, чтобы не пропустить шальное судно, набилось множество народу. Мы лежали в спальниках на каком-то киоске.
- А ведь и Калерия Борисовна собиралась в этом сезоне посетить Кижи, - сказал я жене.
- Калерия Борисовна была здесь и уже два дня, как отбыла домой, - раздался голос из мрака.
- Какая Калерия Борисовна? Заборенко?
- В Советском Союзе, - сказал назидательно голос, - Калерия Борисовна только одна!

ТРУДОЛЮБИВЫЙ ШЕФ

Сам себе шефом не будешь, никто тебе поможет. Эту истину я усвоил прямо с детства. А друг Петя полагал иначе. Он думал, что научный руководитель, как груша: тряси, что-нибудь упадет! Поэтому он пошел в аспиранты к профессору Вассербергу. Чтоб было, кого трясти. Звал и меня, но я предпочел К.Б.
Первый год Петя катался, как сыр в масле. Пока я из шнурков и консервной банки монтировал установку, он сидел в «Тайване» и попивал пиво. Вассерберг, вооружившись ручной паяльной горелкой, варил из стекла нечто грандиозное – аппаратуру для сорбционных экспериментов. Чего там только не было: и ловушки для паров азота в виде коаксиальных сфер (пять сфер уменьшающихся размеров, одна внутри другой!), кварцевые спирали различных диаметров, дифлегматоры немыслимых конструкций, шлифы, ртутные насосы на сверхвысокий вакуум и краны, краны, краны. Чистое искусство, нигде в мире такого не было. На втором году Вассерберг доводил до ума конструкцию. Он никого к ней не подпускал, испытывал отдельные узлы, разбирал их и паял снова. Что говорить – стеклодувом он был уникальным. Первые признаки беспокойства Петя стал испытывать на третьем (последнем) году аспирантуры. Какое-то время Вассерберг продолжал лакировать установку, потом интерес стал угасать. Где-то за квартал до окончания срока аспирантуры, он сказал Петру: «Все! Делай с ней, что хочешь!» и удалился. А что делать-то? Петя попытался выяснить это у Вассерберга, но тот уже батрачил на нового аспиранта. Потный вал вдохновенья. От Пети он отмахнулся, как от назойливой мухи.
Тут и аспирантура кончилась.

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА

На первом курсе, я постоянно торчал в библиотеке химфака. С умным видом читал научные журналы. Самые разнообразные и на разных языках - разгадывал их как ребусы – кроссворды. Тогда мне казалось, что именно это занятие делает ученого ученым. И это находило экспериментальное подтверждение. В читальном зале занимались не только студенты-аспиранты, но кандидаты наук, доктора и даже академики. У некоторых было постоянное место, обозначаемое большими стопками толстых тетрадей и папок-скоросшивателей.
Однажды, оторвавшись от какого-то нуднейшего текста, я обвел взглядом зал, но ничего привлекательного не обнаружил. Редкие посетители сидели, уткнувшись в книги, освещаемые настольными лампами с плоскими зелеными абажурами. Тут мое внимание привлек профессор Татевский. Он читал что-то необычайно интересное, причем прочитанное отражалось непосредственно на лице. У профессора то расширялись глаза от ужаса, то в презрительной гримасе кривился рот, то складывались в гармошку морщины лба. Он явно не знал: плакать ему, или смеяться.
- Что значит опыт! – подумал я, - оказывается в библиотеке можно раздобыть не только научную мудрость. Тут, видимо, есть и юмор, и приключения, и фантастика. Не вредно поучиться у старших товарищей. Мне тоже попереживать охота. Однако, что же он читает?!
Некоторое время Татевский продолжал свое занятие, приглушенно охая, ахая и всплескивая руками. Наконец, он вышел покурить. Я вылез из кресла и с независимым видом двинул к его столу. Там лежал раскрытым толстенный фолиант в кожаном переплете. Я пригляделся: на обеих, доступных взору страницах, располагалось по четыре столбца цифр – все шестизначные. Полистал книгу. На всех страницах были только колонки цифр. И больше ничего! Я перевернул книгу, и прочел название «Таблицы спектральных линий».
Справочник.

РАДОНОВЫЙ ИСТОЧНИК

На первом курсе «Неорганическую химию» нам читал академик Вик.И.Спицын. Сам он был важный и противный, но лекции были интересными. Главную роль играли опыты, которые в изобилии демонстрировались на каждом занятии. Особо эффектными были мощные взрывы, возникающие в самый неожиданный момент и раскатами грома прокатывающиеся по большой химической аудитории, вмещавшей 300 человек. Подруги нервно вздрагивали и скидывали наши руки с коленок.
Опыты были эффектными и эффективными благодаря ассистенту – Лауту, по прозвищу Бихромат. Комок ярко рыжих волос постоянно мелькал вокруг Спицина, периодически исчезая под тягой, откуда сразу же начинало смердеть. Облако вонючки обволакивало первые ряды, и сидящие на них немцы с китайцами начинали активно кашлять и чихать.
С некоторой опаской перешли к изучению радиоактивных элементов – уж не устроят ли доблестные лектора Хиросиму с Нагасаки?! Накануне лекции Бихромат пришел в хранилище изотопов (хранилище расположено под землей на территории корпуса радиохимии, который, в свою очередь, находится по другую сторону улицы Менделеева, что позади хим. фака), и взял под расписку эксикатор с запаянным в ампулу раствором радия. Дело было ранней весной – оттепель, гололед. Огибая корпус кафедры радиохимии, Бихромат поскользнулся и грохнулся на землю, причем так удачно, что разбил и эксикатор и ампулу с радием. Это – не просто беда, а тюрьма, причем незамедлительно и однозначно. Сотрудники кафедры бросились на подмогу. Сначала собрали весь снег, в радиусе трех метров вокруг отпечатка тела Бихромата. Растопили, пропустили через ионно-обменную колонку и сконцентрировали радий. Но этого оказалось мало. Пришлось вскрыть асфальт. Затем изготовили из нержавеющей стали круглую бомбу, заполнили ее кусками асфальта и ионно-обменной смолой, да приварили трубу с вентилем.
Вот уже сорок лет я пользуюсь этой бомбой. Из радия образуется газ радон, он выделяется из асфальта и собирается в камере. Я откачиваю бомбу и извлекаю радон. Для научных целей и для студенческого практикума. Приключение Бихромата сильно выручило нас в Перестройку. Когда все лопнуло, не стало денег на изотопы, да и выпуск их прекратился, я раз в месяц доил колбу и всегда был при радионуклидах (из радона их много получается).
Но что интересно, из бомбы радон добывать можно будет еще порядка 10 тысяч лет. То-то ученые будут удивляться, зачем в древности радий замуровывали в асфальт? А вспомнит ли кто из них Бихромата добрым словом?! Бог весть!

ДИЕТИЧЕСКАЯ ТЮРЯ

В конце Хрущевской эпохи жрать стало как-то нечего. Иногда, возвращаясь домой, я не мог купить хлеба – кончился. Чтоб достать молоко-кефир для народившейся дочки, приходилось вставать в шесть утра и два-три часа стоять в очереди. Возможно, поэтому в Университете обедали все. Столовых было много, но народу – еще больше. В Диетичке ГЗ обед стоил дорого, студенты туда не ходили, что облегчало процесс. Но все равно, очередь – как в Мавзолей, только несколькими рядами. Общались мы много – часами стояла вся кафедра. Вызвано это было тем, что нам за вредность (работа с источниками ионизирующего излучения) давали обеденные талоны. На один такой талон полагался салат, сметана, суп, два вторых и компот. Так что мы не голодали. Долго томились в ожидании, но и кушали не торопясь.
Как всегда в свободном обществе, все равны, но кто-то - равнее.
Преподаватели формально шли без очереди. Формально, т.к. их было все же не мало, и они образовывали толпу своих, но, естественно, поменьше, чем у остальных. Были и отдельный стол с табличкой «Для профессоров». Но и там была своя очередь, пусть и короткая. Я с завистью поглядывал в тот угол: «Эх! – думал я, - стать бы профессором».
Среди профессоров, однако, тоже была иерархия. Первым приоритетом обладал некий старичок – божий одуванчик – академик К, знаменитый на весь мир математик. Одних именных теорем у него четыре штуки. Просто посмотреть на него – большая честь. Когда он (всегда – в полном одиночестве) подтаскивался к столу, его тут же сажали, и появлялась официантка. Она всегда приносила одно и тоже – глубокую тарелку с водой, в которой плавали куски черного хлеба. Академик брал большую мельхиоровую ложку и начинал хлебать тюрю, задумчиво глядя вдаль.
Мы на соседних столах, борясь с подошвой ромштекса (ножей в университетских столовых отродясь не было) дивились простоте профессорского рациона.
- Может он йог? (Тогда многие увлекались гимнастикой йогов, а она предусматривала обильное потребление воды).
- Да нет, - пояснил мне однажды один эрудит, - в тарелке у него не вода, а водка!


Hosted by uCoz