ДЕТСТВО

Это я, Господи.

Р. Кент

ОТОБРАЖЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ

Где-то на второй день первого класса, учительница спросила нас, как кричат младенцы

- Уа! – отвечал класс. Я не возражал, поскольку никогда не слышал, что и как они кричат.

- А как перекликаются в лесу?

Я подождал ответа.

- Ау! – прокричал класс.

Я опять не спорил, поскольку никогда в лесу не был и не перекликался. В метро же Ау! не кричат.

- А как лает собачка?

Вот это я знал точно и сразу поднял руку. Но девочка с соседней парты меня опередила.

- Ам! – сказала она.

Это было враньем. Собаки так не лают. Я продолжал тянуть руку, в надежде, что меня спросят, и я залаю на весь класс. Профессионально! И за дога, и за таксу. Но, к моему удивлению, учительница с девочкой согласилась и пошла дальше.

У меня буквально опустились руки. Я испытал редкое по силе разочарованье.

Это надо же, как реальная действительность отлична от ее формального толкованья!

 

С КОГО БРАТЬ ПРИМЕР?

В детстве я постоянно слышал о подвиге Павлика Морозова. Репродуктор, пионервожатая, «Мурзилка» и «Пионер» - все прославляли его смелые действия по разоблачению отца и его приятелей. Те выступили против Линии, Павлик узнал, донес и посадил. За что был убит. Родствнниками. На этом примере нас учили, что нужно выступать против отцов, и, в случае надобности, изводить их. А вот отцам убивать своих потомков никак не годится.

Однако, параллельно и независимо мы проходили «Тараса Бульбу». Там императив был обратный: «Я тебя породил, я тебя и убью». И убил, чем заслужил полное одобрение нашей учительницы. В былине об Илье Муромце, основной мотив – борьба с собственным сыном, которая после долгих битв закончилась в пользу богатыря, сумевшего-таки отправить на тот свет потомка. Народ это явно одобрил. Так же, как действия Петра против Алексея.

Дела! Дети дерутся с отцами, отцы - с сыновьями, а нам кому сочувствовать? На чьей стороне правда? Собственный отец объяснил мне, что в законодательстве многих стран предусмотрено двойное наказание за любые действия против родителя, т.е. то за что обычный гражданин получит пять лет тюрьмы, сынок огребет все десять. Но! Отец – лицо заинтересованное. Хорошо бы другую сторону послушать

… Как ни странно, такая возможность представилась.

Однажды в Артек привезли мать Павлика Морозова. Собрали нас послушать ее воспоминания. Было интересно, как она рассудит своих.

Но ничего понять не удалось. Как только бойкий мужичок начал просвещать нас о Павлике, она заплакала и тихо всхлипывала все собрание. Когда ее вывели на сцену, она хотела что-то сказать, но лишь разрыдалась. Пришлось мужику самому досказывать. Но это было не интересно – мы шептались, толкались, смеялись. А слепая старушка все плакала, плакала и плакала...

…..

МЫЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

Олег Кирстен как раз начал учиться во втором классе, когда его отправили в Анапу. В туберкулезный санаторий. Нет, он был вполне здоров. По крайней мере в туберкулезном смысле. Хиловат, конечно, как все дети войны. Впрочем, тоже не поэтому. Просто у отца возник блат, им и воспользовались.

Олег впервые отправился в дальний путь без родителей. Впервые ехал в поезде дальнего следования, впервые забирался на верхнюю полку, впервые заботился о себе сам. Ехали долго – двое суток. Паровозы сменяли друг друга: то КВ, то ФД, то сам ИС. Каждый проявлял свой норов. КВ дергал с места, так что пацаны летели вниз, набивая шишки, ФД семенил ножками, пытаясь тронуться с места, а ИС испускал клубы пара, скрывая в них весь состав.

За окном мелькали подрастающие березки и желтые поля. На остановках разрешали гулять. Станции Орел, Курск, Белгород, да и Харьков были полностью разбиты. На черных останках стен вокзала Курска проступали красные звезды. Но жизнь кипела – работали краны с кипятком, тетки бойко торговали вареной картошкой с малосольными огурцами. На базарчиках рябило от яблок.

Другой мир – не аскетичная Москва.

Было еще темно, когда выгрузились на Туннельной. Хотелось посмотреть на Юг, но было еще темно. Однако дурманящие запахи обещали многое. Рассвет встретили в автобусе. Открылся горный пейзаж: южные склоны - голые и каменистые, зато северные – зеленые, лесистые. Рядами торчали пирамидальные тополя. Как свечки. У домов росли растения, похожие на столетник, но с огромными полукруглыми толстыми листьями, снабженными по краям грозными иголками. И виноградники, виноградники, виноградники. Олег  лишь однажды видел и ел виноград. Тут же его было много. Яблоки валялись на дороге. Мальчишки швырялись из-за плетней помидорами.

С горы катились в рай!

С раем, впрочем, не сложилось. Из-за буйной растительности выглядывали руины. Поселки лежали в развалинах, как после землетрясения. В Анапе не было ни одного целого дома. Даже проехать затруднительно – обвалившиеся стены перекрыли часть улиц. На перекрестках бетонные ДЗОТы мешали движению. Изредка попадались таблички: Минировано!

Но впереди сияло море. Синее, как на картинке. Чуждое мирской суете, оно лениво лизало песок. Глубокая бухта, широкий песчаный пляж, отдельные ребятишки, стоящие по пояс в воде, далеко от берега. А еще дальше – застывшие на рейде корабли. Пахло тиной и тухлой рыбой.

Автобус покинул бухту и стал взбираться в гору. На краю огромного и страшного обрыва он остановился и выгрузил детей. Прямо перед санаторным корпусом – единственно целым зданием Анапы. Это и был детский костно-туберкулезный санаторий, он же - пионерский лагерь. По аллеям возили на колясках пацанов и девчонок, которые не могли ходить. Но Олег мог, как, впрочем, и другие ребята в его отряде. И это было даром Судьбы.

Потянулись размеренные дни лагерной жизни – утром физзарядка, завтрак, грязевые ванны, на обед – огромные плоские рыбины – камбалы, которых привозили почему-то на телеге (плоские блины с обоими глазами на одной стороне), и лакомство – тонкие ломти арбуза. И камбалу, и арбуз Олег ел впервые, и ему понравилось. Давали и виноград – довольно мелкий и кислый. Уроков никаких не было, зато регулярно водили на медосмотр. Первое время ездили в бухту купаться, но потом наступил октябрь, похолодало, и ограничились ваннами.

Ванны были с морской водой, но забава была не в ней. Забава была в мыле. Каждому выдавали кусок камня (глинистый сланец, как мы с вами знаем). Он прекрасно мылился в морской воде, но главное – давал пену черного цвета. Намыленные сланцем мальчишки выглядели сущими чертенятами, таковыми себя и ощущали, прыгали из ванн, носились друг за другом, скользили и шлепались на кафель. Жаль, девочек купали в другое время, а то славно бы их попугали.

Мыльный камень широко водился в окрестностях Анапы, много его было и на территории санатория. У пионеров-октябрят он пользовался большим спросом. Особенно – плоский, размером с блюдце. Он легко резался, и на нем можно было изобразить любой барельеф-горельеф. Инструмент изготавливали из кроватей. Вытягивали из сетки скобки, загнутые с обоих концов. Один конец расправляли, расплющивали камнями, камнем и затачивали. Получалось нечто вроде отвертки – вполне пригодный инструмент для резьбы по сланцу. Тематика простая – пятиконечная звезда, серп и молот, якорь с цепью или Кремль.

Кирстену же пригрезился другой сюжет. Горит колокольня, вся в дыму и в огне, но сквозь языки пламени виднеется рука, крепко сжимающая язык колокола и бьющая набат. Храм горит, звонарь бьет тревогу, где-то бегут люди, а кто-то молится во спасение. Каждый на посту и делает то, что должно.

Нужно воплотить.

Однако, подходящего камня не было. И не могло быть. Крупные образцы изведены предыдущими поколениями. Но даже, если бы Олег такой нашел, то его у него немедленно бы отобрали. Все же он был самым маленьким, хилым и миролюбивым. Легкая добыча подрастающих без отцов бандитов. Да и, честно говоря, уже тогда он был ленив. Все свободное время валялся на койке, то с книжкой, то глазея на потолок. В салках-прятках не замечен. За что и был прозван Лежебокой.

Сюжет не давал покоя. Даже по ночам снился. Камень бы достать.

… Впрочем, Кирстен знал, где можно такой взять – на обрыве. Из бухты было видно, как стену стометрового обрыва пересекают полосы – выходы сланца. Там его никто не добывал и, надо полагать, тарелку, а то и поднос отковырять будет не трудно.

Забор вокруг санатория до высоты глаз был сложен из бута, слегка скрепленного цементом. Выше шла решетка из переплетенных железных прутьев. Ребята держались за нее, когда была охота поглазеть на море. Олег обошел забор. В некоторых местах камни были вынуты - кто-то пытался пробить ход на волю. Но сквозных отверстий не было, ни говоря уже о лазе. Он выбрал подходящий задел, тот, который был загорожен от посторонних глаз густыми зарослями чего-то колючего и задней стеной сортира. Вооружившись двумя отрезками труб, он взялся за дело: начал методично раскачивать камни и вытаскивать их. О приближении посторонних он знал заранее – по треску кустов и ахам-охам пришельца. Поэтому всегда успевал задвинуть пару камней обратно и взять в руки «Родную речь». Через три дня дыра в заборе была готова, т.е. никакой дыры не было, при беглом осмотре стена выглядела целой, но в нужном месте камни легко вынимались, и открывался вполне приличный проход.

Вечером, после отбоя, Кирстен покинул палату и полез в тайник под домом. Там у него хранился мешок от угля и фомочка, заблаговременно снятая с пожарного стенда. Захватив припасы, он отправился к лазу, быстро разобрал камни, скользнул в дыру и вынырнул на кромке обрыва.

Простор, свобода и воля захлестнули. Неведомое ранее чувство. Собственно именно оно превратило Кирстена в Кастыля. Но это будет потом.

… Сейчас же Олег просто удивился пейзажу. Он был где-то высоко-высоко, и море с небом сходились вдали. Мелкая Анапа лежала глубоко внизу справа. Может быть, если бы он вырос в высотном доме, дух у него и не захватывало бы. Но он жил на утепленной даче под Москвой, и даже на крышу его не пускали. Его вообще никуда не пускали. Престарелые родители тряслись над ребенком, и он вел жизнь маменькина сынка на руках домработниц. А теперь он, как в самолете, парит в вышине. Правда, падать отсюда и падать. Хорошо покувыркаешься, пока морской глади достигнешь.

Между тем темнело. Слева зажегся маяк. Луч медленно вращался вокруг башни, последовательно освещая округу. Олег побрел вдоль кромки, смотря под ноги. Обрыв только издали казался гладким. Вблизи же он был вполне рельефен, складки глубоко врезались в берег, имели вид желобов для спуска воды, а порой напоминали ущелья. По одному из таких шла еле заметная тропка, ее он и выбрал для спуска.

Настала ночь. Остатки света, однако, позволяли что-то видеть. Тропа крутилась в щели – можно было держаться за стенки руками. Петляя, она круто вела вниз. Олег сначала бежал по ней, потом перешел на шаг, затем встал на четвереньки, потом развернулся попой вперед и стал пятиться назад, постепенно теряя высоту. Тропа кончилась небольшой площадкой. Во все стороны шли пещерки. Видимо, здесь было нечто вроде каменоломни, окрестные детки когда – то добывали мыльный камень. Осколков было много, попадались и довольно большие – мечта санаторных, но для Замысла не годились. Мелковаты.

Олег перегнулся через край площадки. Большой балкон, глубоко выдвинутый в море. Сорвешься – придется долго плыть к берегу. Плавать он, впрочем, не умел. И вряд ли останется жив, ударившись о воду после полета с такой высоты. Так что об этом можно не думать.

Он лег на живот и повис в пустоте. Дрыгая ногами, стал опускаться. Сначала одна нащупала опору, потом другая. Можно ползти. Сланец исчез, твердые породы (возможно, гранит) составляли скалу. Они были шершавы и достаточно крепко удерживали тело. Даже на больших углах наклона. Олег не торопился. Все равно настала ночь, и ничего не видно. Он надолго замирал, прижавшись к камню, и ждал, пока придет луч маяка. Тогда весь склон вспыхивал ярким огнем, и можно было разглядеть дальнейший путь. Этого было достаточно. Спуск продолжался.

Луны еще не было. Да и толку от нее мало. Погода портилась. Ветер, налетавший порывами, стал постоянным. Усилился грохот прибоя. Волны били о стену. Изредка стена вздрагивала, и дрожь пробегала по всей высоте, охватывая и Игоря. Похолодало. Уставшие руки с трудом держались за выступы скал. Он ни о чем не думал, просто полз и полз, протирая рубашку, майку, живот. Камень стал скользким, и Кирстен сорвался. Распростав руки он отправился в свободный полет. Парашютист без парашюта. Ему и раньше случалось так падать, но только – во сне. Екнуло сердце, он закричал. Но мешок за что-то зацепился и полет прекратился. Дерево! Как оно могло здесь вырасти – непонятно. Но оно росло, и было довольно большим, с густой кроной. В нее-то и влетел Олег. Он спустился по стволу и удобно уселся меж корней. Корни переплетались и уходили глубоко в камни. Сланец! Мощная слоистая жила. Корни впивались в нее, распухали и вскрывали слой за слоем. Олег легко отковырнул один пласт - роскошный поделочный камень, размером со стол. Перебор, однако. Он не мог его даже оторвать от земли, не то, что поднимать в гору. Тяжелый, зараза! Пришлось искать другие - запасы неограниченны. Мешала темнота и налетавший изредка мелкий дождь. Но маяк облегчал работу. Постепенно удалось отобрать четыре камня, уменьшающихся размеров: начиная с подноса и кончая тарелкой. Положил их в мешок. Было тяжело и неудобно – одна рука занята, точек опоры меньше. Но терпимо, тащить можно.

Пора домой. Олег посмотрел вверх – обратно дороги не было. Был не просто обрыв, а обрыв с отрицательным уклоном. Гора нависала над ним. Попасть на балкон, с которого он спикировал на дерево, было нельзя. Долго, возможно даже очень долго, всматривался он в темноту, ища спасенье. Наконец, решился и полез вверх, забирая сильно вправо. Но скоро пришлось остановиться. От дождя камень стал мокрым и скользким. Он проползал вверх и тут же соскальзывал вниз. Сизифов труд! Тут он вспомнил о фомке. Достал ее из мешка и воткнул над головой. Подтянулся, перевалился и встал на нее. Расклинил тело, вынул фомку, снова воткнул ее в расщелину над головой. Ну, и т.д. Дело пошло.

Он продвинулся довольно далеко, когда уперся в очередной карниз. Дальше пути не было. Вновь он потратил много времени, чтобы сориентироваться и решить куда ползти. Совсем было решил заночевать и выбираться с рассветом, но заметил вертикально стоящий автомобиль. Это была душегубка. Немцы сажали в закрытый кузов людей и везли их в какой-нибудь ров. Поскольку выхлопная труба шла прямо в кузов, люди угорали и прибывали на место в виде трупов. Кто-то спихнул душегубку с обрыва, но она наскочила на выступ скалы и зависла. Сейчас она находилась несколько выше Олега, но сильно в стороне. Пробраться к ней оказалось возможным, и он, в конце концов, достиг машины. Держась за выступающие детали, поднялся вверх. Дальше стало легче: какой-то механик польстился на детали и, видимо, регулярно спускался, постепенно разбирая двигатель. Он протоптал тропу, а где-то соорудил ступени.

Ночь шла к утру, когда Олег выбрался на плоскость. Он сунул мешок с камнями в тайник, вернул фомку на стенд, юркнул в постель и заснул.

Следующие два дня он жил как все, тщательно скрывая синяки и царапины. Нужно было как-то придти в себя: летать наяву оказалось страшней, чем во сне. В последующей жизни он больше так никогда не делал: всегда забивал костыли (и даже был прозван Кастылем за это) и хорошо крепил страховочные веревки. К тому же стал теоретиком Безопасности и Риска.

Пора было переходить ко второй фазе операции. Олег слазил под дом и внимательно осмотрел добычу. Самый большой камень ему не понравился. Он был не однороден и имел мелкие трещины, обещавшие большие неприятности в конце обработки. Второй был то, что надо: размером с большую тарелку, он был достаточно тонок (около 2 см) и совершенно плосок. Два других были поменьше. Кирстен  выбрал из них тот, что побольше и подарил своему приятелю – Витьке Пухову. Тот был постарше (3-ий класс) и уже пару раз защитил его. Витька был счастлив. Свой камень Олег отнес себе в постель, а оставшиеся спрятал. Утром он подозвал Сергея Гвоздева (по прозвищу Гвоздь), своего врага и врага всей малышни.

- Я знаю, где спрятаны большие камни.

- Где? – загорелся Серега.

- Полезай под дом, там найдешь за досками.

Сергей засомневался (он уже устраивал обыск под домом), но полез. Вскоре появился чрезвычайно довольный. - Молодец, Лежебока! Нюх у тебя знатный. Беру под защиту. Делай, что хочешь – никто не тронет. Камни ему самому не были нужны, он никакими талантами не отличался и ничего резать не собирался. Но Слава и Власть его волновали. И слава пришла, появление Серёги с поделочными камнями стало лагерной сенсацией. Авторитет его неизмеримо вырос. Он мог поддерживать его бесконечно, награждая вассалов камнями и забирая обратно.

Олег же спокойно приступил к творческому процессу. Никто ему не мешал.

Пришлось-таки повозиться – шлифовать рабочую поверхность, размечать рисунок, проводить пробные зачистки. Композицию он не менял, она сложилась сразу. Кирстен обладал удивительной способностью – держал в зрительной памяти трехмерные образы. Просто видел их в виде яркой картинки. Например, он мог представить собаку, перенести ее мысленно под дерево (под елку, или там под пальму), заставить ее лаять, смеяться или грустить. Затем спроектировать трехмерную инсталляцию на плоскость. Так и запомнить.

Дальнейшее было делом техники, он, как в диапроекторе, направлял картинку на лист бумаги (или, как в данном случае, на камень) и просто обводил силуэт карандашом (или стамеской). Абрис готов. Но резьба по камню - дело тонкое. Нужно точно размерять силу и направление нажима. Ошибки недопустимы. Одно неверное движение - сошлифовывай всю поверхность – начинай с начала. Поэтому работа шла трудно. Хорошо еще, что Олег оказался приспособленным к кропотливой работе. Теперь без нужды (понуканий вожатых) он вообще не выходил из горизонтального положения. И резал, резал, резал.

Через две недели, когда срок пребывания в Санатории уже заканчивался, горельеф был почти готов. Но чем ближе к концу подходила работа, тем меньше нравилась она Кирстену. Во-первых, сказывался недостаток мастерства. Из-за этого многие важные детали воплотить не удалось. А детали его всегда волновали. Во-вторых, пока он возился, в голове возникли новые сюжеты, гораздо интересней воплощенного. Много раз хотелось забросить этот камень, взять новый и приняться за другую картину. Но он все же кончил эту.

Он показал свое произведение искусства Витьке. Тот пришел в восторг и долго хвалил. Но Олегу показалось этого мало, Витькиному вкусу он не доверял. Поэтому, после завтрака, он подозвал Нелю Кошкину (девочку, с которой у него начали складываться отношения, в том смысле, что она сама пару раз обратилась к нему с какими-то вопросами, так что он вполне мог рассчитывать на сочувствие и поддержку) и, слегка волнуясь, показал ей горельеф. Та долго его рассматривала, вертела в разные стороны, любуясь игрой теней. Затем побежала к начальнику лагеря.

- Лежебока вырезал свастику! – кричала она еще издали. – Настоящую фашистскую свастику! Он – фашист!

- Где? Какой Лежебока!

- Олег Кирстен! Смотрите, он изобразил ее в виде языков огня!

Начальник повертел камень. Никакой свастики не было. Это с одной стороны. С другой, кто их, октябрят приблатненных, знает. Может он так хитро свою пакость замаскировал, что с первого раза не разглядишь, а Органы так быстро найдут. Даже если ничего и нет. Опять же Кирстен фамилия. Сейчас, в разгар борьбы с космополитизмом, только этого не хватало! Такое начнется, что ни Олегу, ни его родителям, ни Начальнику, ни самой девочке, такой искренней в своем энтузиазме, мало не покажется.

- Ты ошибаешься, Нэла. Никакой свастики здесь нет! Да и картины то же нет.

С этими словами, он резко ударил пластиной сланца об угол стола. Камень разлетелся на кусочки. Начальник собрал крупные осколки и раздал детям:

- Идите на ванны! А ты, Кирстен, не плачь. В Москве твори. Пока не остановят...

… Но Кастыль не думал плакать.

Молча взял свой осколок и пошел мыться.

 

ВЫБОР ПРОФЕССИИ

Мы – дети войны. Игрушек у нас не было.

А вот если бы мне подарили футбольный мяч, стал бы знаменитым футболистом. А если бы толстую тетрадь – писателем. Но в школьном дворе попадались только бочки с карбидом. Стал химиком.

 

РОНДО

Я родился через неделю после начала Великой Отечественной. Игрушек не было. Целыми днями сидел я, обложенный подушками, в загончике и собирал-разбирал мясорубку. Разбирал и собирал. Собирал и разбирал.

И когда я в пенсионном возрасте разжился старым Вольво, то засел в гараже за сборкой-разборкой. Разбираю ее, и опять собираю. Собираю и разбираю.

Рондо!

 

СПРАВКА

Как-то Олег Кирстен отдыхал в пионерском лагере под Москвой. Лето было тревожным – среди диких животных распространялось бешенство. Болели лисы, волки и ежи. И вот однажды еж укусил за палец повариху. Та побежала к доктору. Доктор задумался: если еж – бешеный, повариху надо оправлять в город, но тогда лагерь останется без еды. Он велел поварихе посадить ежа в клетку, хорошо кормить, чтоб не сдох, и следить за его поведением (не течет ли у него слюна, например). Три дня прошли спокойно, еж отъелся и стал неимоверных размеров (при ближайшем рассмотрении он оказался ежихой). Врач взял Олега  в качестве носильщика, и они поехали к ветеринару. Тот глянул: «ежик, как ежик, выпускайте!»). Но все же выдал справку. Графа «выдана кому»: ежику. Резюме: практически здоров. Привезли ежиху в лес и выпустили. Все были довольны.

 

КРАСОТА ФРАКТАЛОВ (Новогодняя фантазия)

Кирстен задумчиво сосал тупой конец красного карандаша, размышляя, на что бы его применить. Наконец, решился и начал активно штриховать круги на крыльях  бабочки, контуры которой чернели на белой странице альбома для раскраски. Работа продвигалась споро, грифель достаточно затупился, не царапал бумагу, и краска ложилась однородно. Не каляки-маляки какие-то...

С  кругами покончено, нужен другой цвет. Олег слегка задумался, потом посмотрел на стол. Там располагалось целое богатство – два альбома для раскраски, один альбом для рисования и большая коробка цветных карандашей с надписью «Искусство». Карандаши были еще длинными и недавно профессионально заточенными финкой, вертикально воткнутой в противоположный угол стола. Лишь красный карандаш почти полностью списался, а у белого грифель вообще был отломан  и валялся рядом с коробкой. Ну да ладно, не жалко.

Олег тянул коричневый карандаш, когда гул, постоянно стоящий в воздухе, усилился, раздался взрыв, сначала один, потом второй и, гораздо ближе, третий. Пламя спиртовки взметнулось, поколебалось из стороны в сторону, и вновь установилось вертикально. С потолка посыпалось немного земли. Сверху послышались возгласы, вперемешку – мужские и женские, и опять восстановился более или менее равномерный гул далекой канонады.

Спиртовка горела бесцветным, чуть синеватым пламенем. Она не могла осветить всю землянку, точнее блиндаж, но ориентироваться было можно. Слева – двухъярусные нары из круглых палок, с пестрыми мордовскими одеялами, под потолком – брезент, сильно потрепанный, сквозь который просвечивали бревна наката, мох и глина между ними, справа в козлах  стояли винтовки, точнее ружья с винтовочными затворами – берданки, как звали их взрослые. Далее, в сторону косой и наклонной стены, тьма сначала сгущалась, а затем вновь рассеивалась – влияние печки в форме бочки, дверца которой была слегка приоткрыта, и еще не остывшие угли давали немного света. Печка топилась, несмотря на воздушный налет. Дозволенное нарушение светомаскировки – не будут же немцы прицельно бомбить их маленький лагерь, расположившийся под сенью густых и высоких елок. Им не до того, они штурмуют Москву, их оттуда гнали наши истребители и зенитки, и они для облегчения и увеличения скорости отхода просто освобождаются от бомб, заваливая ими подмосковные леса, поля, дачи и деревья. На кого Бог пошлет!

Диссонансом к обычному виду партизанского стана выступали гигантские напольные часы из красного дерева. Четыре золотые гири свисали на витых цепях вниз, огромный маятник медленно раскачивался из стороны в сторону, отбрасывая солнечные блики от пламени спиртовки. Часы шли, и шли верно. Каждую четверть часа они отмечали треньканьем, полчаса – ударом малого колокола, а часы отмечали глухими ударами большого и малого колокола, предваряя и заканчивая перезвоном, аля-куранты. И это еще не все, если заранее покрутить ручку, типа патефонной, воткнутую в резной ящик в основании часов, то часы начинали играть музыку - немецко-народную, почему-то. Часы венчала бронзовая статуэтка бегущего оленя.

Напротив часов стояли сани-кибитка – персональное средство передвижения Олега. Именно на нем он прибыл сюда и на нем собирался перемещаться к Уралу вместе с отступающими советскими войсками. В этом утепленном и упрочненном коконе он жил в пути и эта жизнь ему надоела – тесно и душно, несмотря на сибирский мороз. Он твердо решил остановить немецкое наступленье и прогнать фашистов прочь.

На полу (если спрессованную глину можно назвать полом) столом стоял Олегов горшок, на котором он любил проводить время, любуюсь физической картиной текущего времени. Сейчас горшок был прикрыт картонкой. Чтоб не пахло.

Рядом с печкой стоял стол – шит на козлах – на котором в беспорядке располагались кружки и граненые стаканы, окружая почти пустую четверть с самогоном, приготовленным матерью к Новому Году. Народ уже предварительно отметил праздник и теперь выбрался на мороз подышать свежим воздухом, да полюбоваться уникальным видом налета на Москву.

- Хаос! – сказал вслух Олег, потом уточнил, - Детерменированный хаос.

И действительно, в окружающей среде, среде обитания, царил  хаос. Не абсолютный, а упорядоченный. Партизанский бардак.

Олег отложил раскраску и взял альбом для рисованья. Скептически оглядев предыдущие творенья, он нашел чистый лист бумаги и начал рисовать воздушный бой. Сначала появился стеклянный нос Хенкеля, затем фюзеляж с крыльями и посаженными близко  к кабине двумя моторами, с кругами пропеллеров. Затем - кресты на крыльях и свастика на хвосте. Старый Не-111, немало повоевавший в Испании. Олег собрался добавить Юнкерсов, но вспомнил, что  немецкие бомбардировщики всегда плохо прикрыты своими истребителями, почему и несут большие потери, и не стал. Бомбардировщик избавился от тучи, увидел цель и бросился в пике, чтоб точнее уложить бомбы. Он не заметил истребителя с красными звездами на фюзеляже и хвосте,  и тремя направляющими для реактивных снарядов под каждым крылом, круто набирающего высоту. ЯК-7а, бывший двухместный учебно-тренировочный аэроплан, а ныне фронтовой одноместный истребитель испускал трассирующие пулеметные очереди. Мотор-пушка ШВАК выпустила снаряд, на него и наткнулся увлекшийся немец. Хенкель задымил, затем вспыхнул и, беспомощно вращаясь, пошел к земле. Стрелок засуетился, откинул колпак и кубарем скатился с плоскости крыла. В полете комок дернулся, затем стал степенно спускаться на парашюте навстречу плену. Уставший асс ничего предпринимать не стал – ушел в штопор с самолетом.

Олег работал быстро, накладывая на лист кадр за кадром, стремясь на плоскости передать трехмерную картину боя. В конце-концов это удалось, и законченная картина представляла собой набор цветных линий, пятен и пересекающихся полос. Посторонний примет за абстракцию. И ошибется!

Снова начал усиливаться гул моторов, захлопали далекие зенитки. Оживились  человеческие голоса, выделялся радостный смех его довоенной няни, девушки Вали. Понятно! Лучи прожекторов сошлись в небесной точке, и в этой точке затрепыхал крылышками серебристый самолет, подсвечиваемый фонтанчиками разрывов.

Все сразу погасло. Настала черная ночь, подсвечиваемая  далеким заревом Москвы и более близкими огнями пожаров на дачах художников Клязьмы.

Олег решил податься к людям. Он развязал девчачий бант, повязанный ему на шею в честь праздника, потом стал отстегивать деревянную крышку своего прикрепленного к столу стульчика. Хоть он и поздно начал ходить и еще позднее говорить, но сейчас, в свои неполные 3 года, он вполне мог взломать хитроумное запорное устройство, выбраться из-за стола, накинуть шубку-шапку, подняться по стремянке вверх и выбраться наружу. Вполне мог, но не стал. Идея осенила.

Он открыл чистый лист бумаги, взял простой карандаш и провел прямую линию, параллельную горизонты. Затем нарисовал треугольный выступ  вверх и продолжил снова прямой. Получилась треугольная гора. Немного сомнений – и на каждом отрезке прямой выросла своя гора - треугольник размножился. Дальше дело пошло быстрее и вскоре возник узор краев бабкиной шали.

- Триадная кривая, однако, - понял Олег.

После тренинга, можно было заняться изготовлением салфетки для мамы, сначала, естественно, треугольной, ну – той, что в пределе при бесконечно большом числе поколений имеет фрактальную размерность D=ln3/ln2=1,58. Сначала он простым карандашом  набросал контуры, затем стал цветными раскрашивать элементы. Получилось не плохо – и упорядоченно и масштабно инвариантно. Маме – подарок к Новому Году, может она к Рождеству узор крестиком вышьет – салфетку, наволочку, или там еще что – красиво будет. А можно и ковер сделать, прикрыть вывороченные стены блиндажа. Правда для ковра – лучше квадратная затравка с коэффициентом подобия r=1/3 и размерностью D=ln8/ln2=1,89. Олег сделал эскиз ковра – подарок папе, пусть из фанеры лобзиком вырежет. Когда с фронта вернется, естественно. Себя он тоже не забыл – сделал себе фрактальную снежинку.

 

 

Где-то во вселенной возник пронизывающий свист, он стремительно приближался и перешел в грохот взрыва. Олега подкинуло, выбросило из стульчика и опрокинуло на землю. Пространство заволокло пылью. Спиртовка погасла, но распахнувшаяся топка печи осветила землянку. Странно, но никто не закричал, не возмутился, не вспомнил о нем. Воцарилась тишина.

Олег собрался заплакать и позвать взрослых, но передумал. Сначала надо восстановить статус-кво. Он поднялся, отряхнулся, вернул на место вздыбившийся было столик, присоединил к нему свой стул-кресло, достал свежий лист и нарисовал три  цветных фрактала.

Хаусу (как стохастическому, так и детерминированному был противопоставлен порядок, порядок и в микро- и макросмысле. Смотри на картинку в телескоп, поднеси ее к носу, разглядывай через лупу, или в микроскоп (хоть электронный) картина в основных чертах останется той же – показатель фрактала постоянен.

            В этом и состоит красота фракталов, красота Порядка.

Раздалось рычанье-хрипенье, затем послышалась прелюдия и, наконец, монотонный бой: Бом! Бом! Бом! – считали часы двенадцать раз. Но никто, почему-то, не пришел провожать ужасный 1941 год, никто не встретил страшный 1942.  Стояла тишина, мертвая тишина. Угли стыли в буржуйке.

Олег увлекся фрактальными трубами, но кончить не дали.

Снова раздался свист, но теперь, не дожидаясь взрыва, Олег вскочил на стул и прыгнул в черную, дыру фрактала. Дыра, изгибаясь в пространстве, поблескивая образующими элементами, увлекла его в космические недра. Притягивающая красота, манящая пустота…

-А какова тут фрактальная размерность? - успел задуматься Кирстен, и тьма  поглотила его.

 

 

 

Замечание. По этой сказке возникла письменная полемика между редактром, смотрящим со своей колокольни, и автором. В чем-то она интересней рассказа. Приводим ее полностью.

ПИСЬМО РЕДАКОРА:

Дорогой Автор!

Рассказ мне понравился своей исходной идеей: просветительство через литературный сюжет. Бенуа Мандельброт (THE FRACTAL GEOMETRY OF NATURE, Benoit B. Mandelbrot или  Мандельброт Б. Фрактальная геометрия природы. — Москва: Институт компьютерных исследований, 2002, 656 стр.- книга заведена у меня в компьютер) поклонится Вам низким поклоном, а я позавидую хорошей находке.

В Вашем лице фракталы врезаются в мою жизнь третий раз: 1) в 2001, когда еще в Праге, впервые увидел книгу по фракталам на прилавке и позже попытался сам «изобретать» фракталы; 2) в 2004, когда меня скрутил радикулит, и приятель, занимающийся фрактальными антеннами и фрактальными наноструктурами, вылечил меня за 15 минут(!) с помощью фрактального аппликатора фирмы «Айрэс» СПб. С тех пор я не имел ни одного приступа радикулита, а сам же едва не превратился в адепта этой фирмы. (Эту историю и обо всем, что я узнал о прикладной роли конкретного фрактала, запатентованного ф. Айрэс, могу говорить долго, но это не тема письма) 3) наконец, являетесь Вы со своей сказкой, и мне приходится только удивляться, как Тот, кто ведет бухгалтерский учет наших прегрешений, заставляет меня снова прикасаться к этой теме или может быть толкает «прыгнуть в черную дыру фрактала», ибо трехкратное повторение явления не может быть случайным…Сколько же таких, кого «совратил» Мефистофель – Бенуа Мандельброт ?

Вернемся к теме.

1) Ваш рассказ не новогодняя сказка: малыш погибает, а это не рождественский сюжет. В Сочельник таких не рассказывают детям. Вы придумали антисказку, хотя с объективно положительным финалом (Олег открыл для нас фракталы как явление прекрасного). Первооткрыватель платит жизнью за свое открытие – вечная тема, но не для сказки, а для ее анти… Имеете право. Однако не изменяйте жанру: либо святочные слюни, либо светлые, но горькие слезы.

2) Не вдруг понимаешь, откуда у трехлетнего малыша прозорливый математический талант и «слово-знание» (логарифмы, размерность, инвариантно и проч.) Потом выстраиваешь версию: от Бога. Мальчик - то не простой! Автор снова нарушает законы жанра: читатель должен знать больше, чем герой. Об исключительности Героя следует ненавязчиво предупредить читателя, например, введя «Пролог на небесах», или «Педсовет у Мандельброта», или «Землетрясение во время зачатия», наконец, «Укол спицей». Цена за ранний талант и вселенскую славу – жизнь!

3)  Есть кучка несуразиц по сюжету: а) партизанский блиндаж под Москвой в осень-зиму 1941 г. – фантазия автора, партизан там ни тогда, ни потом не существовало;  б) не ясно, что же было у мальчика на столе: «целое богатство - альбомы, карандаши, финка и проч.» или «детерминированный хаос из стаканов, кружек, бутыли самогона, т.е. 20 минут назад здесь была поддача. Какие альбомы...? в) пространные описания интерьера блиндажа, как и сам блиндаж – выглядят натужными упражнениями автора. Зато есть находка достойная всякого интерьера – напольные часы, которые ни один строитель блиндажей в зимний блиндаж не потащит (дрова нужнее), но которые украсили бы любую другую сцену сюжета. Часы как трансфокатор времени и кибитка как трансфер материальных тел можно бы обыграть и покруче... Иначе, откуда у мальчика дары талантов? Кстати, ни разу не выстрелил бант. А лезет в глаза.

4)  Малышу три года. В отношении таких малышей употребляют уменьшительные и ласкательные имена: Олежек, Олешка, Олик… да мало ли какие иные, но не строго-метриковое Олег. Раздражает. 

5)   О рисунках.  Фото с бантом – хорошо! ( О рисунках напишу позже)

В приложении посылаю вам первую страницу рассказа с моими правками, с целью проиллюстрировать меру моего занудства в требованиях к тексту. Бога ради, не обижайтесь.

ОТВЕТ АВТОРА:

Каждый пишет, как он дышит. Не старясь угодить (Б.Окуджава)

Дорогой Редактор!

Спасибо за замечанья. Все же стоит объясниться.

Я спокойно отношусь к критике своих научных работ – бурные дискуссии идут непрерывно. Но критику художественных произведений не приемлю. И не из-за завышенного самомнения, а из-за того факта, что рассказ рождается сразу, как целое, и менять что-то в нем нельзя – развалится. «Из песни слов не выкинешь».  Какие-то стилистические правки возможны, но – мелкие. При малейшей угрозе переделок – текст снимается с печати. С этим все просто. С содержанием сложнее.

1. Рассказ – не фантазия автора –  он списан с натуры. Я вообще, как акын – пою о том, что вижу. Откуда вы взяли, что под Москвой не было партизанских отрядов? Это неверно, причем абсолютно. Я -  живой свидетель. В 1941 мой отец, хоть и был беспартийным и достаточно пожилым, но как председатель  райисполкома,  царский офицер и красный командир,  организовывал базы партизанских отрядов в пушкинском и Загорском районах подмосковья. В случае немецкой оккупации (а в ее неотвратимости мало кто сомневался), часть актива становилась подпольщиками, часть – партизанами, а часть отходила с войсками. Отец должен был отходить с войсками вместе с семьей, для чего на местном заводе для меня были изготовлены люлька-сани-броневик. Он потом много лет хранился у нас в сарае, так что я имел возможность  его хорошо рассмотреть и подивиться чуду инженерной мысли. В случае  «котла» планы менялись – отец становился командиром одного из партизанских отрядов. Вот на одну из баз (верховья реки Клязьмы, за каналом Москва-Волга, в зоне подмосковной тайги, до сих пор, кстати, непроходимой) меня и перетащили. Там же укрывались жители дачных поселков – немец бомбил зажигалками, и пригороды выгорали сплошь. Клязьма – поселок в 27 верстах по Ярославской дороге (единственной не перерезанной немцами), основан художниками, застроен богатыми, прекрасно украшенными (резными) дачами. Нет ничего удивительного, что обыватели перетащили в близлежащие блиндажи близкие их сердцу вещицы. Более удивительные, чем часы или карандаши-блокноты встречались там предметы. Что касается меня, то при взрыве фугаса я слетел со своего кресла, врезался носом в пол, но молча лежал пока меня не нашли. Те, кто был снаружи, погибли, но тетка Лиза осталась жива, рухнув вниз и сломав большой палец ноги. Случилось это аккурат на Новый Год. Так что (Увы!) никакой фантазии – сплошной реализм. Что видел – о том и написал.

2. Но стиль реализма не адекватен действительности. Олег с детства понимал, что он - актер театра абсурда. Всю жизнь он проведет в бардаке и хаосе. Не смотря на смену экономических формаций. А сейчас, он – любимое дитя престарелых родителей – вытащен из прелестей дачной жизни, перемещен по морозу куда-то в лес, заключен в землянку, забросан бомбами. Это ли не абсурд? Так  что удивляться странностям текста? Пред нами абсурдистская проза. Чехову-Ионеску можно, а мне нельзя?!

3. Кирстен не первый раз живет на свете. В предыдущей жизни он был ученым-поэтом Гете. Поэтому он сразу – взрослый. Не глядя, Олег сразу определяет, что в небе – Хенкель 111, а не что-то еще, сразу дает определение окружающей среды, как детерминированного хаоса, начинает с триадной кривой Коха, переходит к треугольной  салфетке Серпинского и заканчивает квадратным ковром его же. Он на листе бумаги противостоит хаосу, как Бог преодолевает гомеостаз бардака, увеличивая  фрактальную размерность с 1,58 до 1,89, т.е. почти до идеального порядка. Он продолжает жить в хаосе, но в хаосе – упорядоченном на свой лад. И порядок сохраняет ему жизнь! В критический момент созданная им же фрактальная структура спасает его. «Черная дыра, как загадочно манящее престарелое влагалище» - цитата из «Голубого сала» здесь к месту. Влагалище не раз спасало мужиков, и никогда не губило… В этом смысле рассказ – вполне святочный.

4. Юмор в том, что речь не об этом! Вопрос: из какого мусора рождаются ученые и профессора (помните ахматовское – из какого сора рождаются стихи?). Посмотрите на этого младенца с невинными синими глазами, одетого под девчонку (вы снабдили предыдущую публикацию моим стариковским портретом – здесь опять я, в нежном возрасте). Пред вами – мастер спорта по альпинизму, профессиональный водолаз, фанат-ученый, профессор, путешественник, писатель. И что? Ведь он – моральный урод! Что он творит?! Налет на Москву, падают бомбы, идет воздушный бой, горят дома. А он сидит себе и рисует абстракции. Ничто не отвлечет его от этого занятия. То, что погибли близкие ему люди, его волнует одну секунду. На вторую он опять занят своей проклятой наукой. Вот из такого нравственного дерьма и вырастают ученые-профессора. Пафос рассказа - заставить ваших авторов и читателей – инженеров-ученых-преподавателей заглянуть в себя, обнаружить притаившихся там Кирстенов, устыдиться, незамедлительно плюнуть на всю науку вместе взятую, бежать домой, к семье, к празднику Нового Года. И хоть на минуту стать человеком…

            Впрочем, если столько усилий нужно, чтоб объяснить короткий анекдот (какая-то «Алиса в стране чудес» получается), то не стоит им заниматься. Путь себе висит на Сайте.

Забудем!

 

ГОРЯЩЕЕ ПОЛЕНО

Олег тихо посапывал, погребенный под двумя одеялами, да еще телогрейкой сверху. Даже сон какой-то видел. Но досмотреть  не дали.

- Ой, как холодно! Ой, какой колотун!

Елизавета прыгнула с пола, ему под бочок.  Олег недовольно прорычал что-то, и отодвинулся от ледышки, благо широченная кровать позволяла. Но Лиза догнала, крепко прижалась к нему, огибая длинным и тощим телом его калачик.

- Согрей меня, - потребовала она, - тут у вас околеть можно!

 - Всю жизнь мечтал, - подумал Олег, но дальше удирать не стал.

Просыпаясь,  Кирстен  познавал действительность. Та была так себе…

Зимнее утро слабо просвечивало сквозь покрытое ледяными узорами окно. Родители – на работе, нянька – в отгуле. Он – на попечении кузины Лизы. Не радостная перспектива…

            Лиза, хоть и была взрослой – 10 лет, почти 11 – но она всего второй день гостила в Клязьме. Городская жительница, она печь-то видела в первый раз, не говоря о керогазе с керосинкой. Унитаз, небось, все утро искала, от чего и замерзла. А ведь ей говорили про помойное ведро в сенях. Тут ни Москва: нет ни газа, ни радиаторов, тепло отдающих. Электроплитки и той нет. Трудности быта…

            А гонора! За руку ее не бери, за косы не таскай. В «пьяницу» играть не хочет – как же! – третий класс заканчивает, а Олег еще вообще в школе не был. Барышня - сопляку не пара! Подумаешь! И не надо! Он с Диком во дворе поиграет, а то возьмет санки и рванет кататься. Так мало еще, что не водится – с глупостями пристает! Вчера руки мыть заставила!!! Прямо, как Мальвина – Буратино. И поленом обзывается!

- Ну, ты – полено! - прочла его мысли Лиза-Мальвина, - Избушка! Избушка! Повернись к лесу задом, а ко мне передом!

            Не дожидаясь реакции, она ухватила его за плечи  и силой повернула к себе. Они стукнулись носами и прижались друг к другу животами. Лиза подтянула к шее свою рубашку, расстегнула пижаму Олега и слегка спустила ему штанишки. Тело ее было холодным, но быстро стало нагреваться.

- Тепло передается от теплого тела к холодному, - сформулировал Кирстен первый закон термодинамики. То, что тело Лизы нагрелось, а его не только не остыло, но разогрелось сильней, его смутило, но слегка.

- Поток тепла пропорционален градиенту температуры, и некой константе, - продолжал гнуть свое Олег..

            Лиза притянула его к себе. Олег привычно нашел сосок (мать его кормила грудью до трех лет, и он знал, как это делается) и стал сосать. Груди практически не было, так – небольшая припухлость. И сосок маленький-маленький. А молоком вообще не пахло. Сосать смысла нет.

            Лиза сначала засунула руки ему под мышки, чуть-чуть нагрела, а затем переместила их между ног, стала массировать крантик и все, что с ним связано. Олегу понравилось, он решил ответить тем же. Просунул руку ей между ног в поиске аналогичного предмета. Его не было! Совсем! Какие-то складки кожи – и все. Решительно нечем заняться. Олег стал гладить кожу ноги, спускаясь по ней вниз. Между ног было тепло, но ступни – холодные.

- Температура тела по мере удаления от источника тепла падает, - продолжал формировать модель Кирстен.

Лиза тем временем целовала его, смещаясь к пупку.

Это она зря! Лизаться Олег не любил. Он перекатился через кузину и впрыгнул в валенки. Вода в кувшине, стоящем на полу, покрылась льдом. Понятно: Елизавета оставила дверь в сени раскрытой - дурная привычка московской жизни.

Олег закрыл дверь, и стал фундаментально одеваться.

Надо было что-то предпринимать, причем ему. Все же он мужик, отличен от бабы, как только что он установил экспериментально…

Кирстен сел на свой стульчик и задумался.

Печка, дрова, спички есть. Можно затопить печь, станет тепло.

Это – с одной стороны. С другой стороны, печи топить еще не приходилось, он вообще не очень четко представлял, как это делается. Более того, ему было строжайше запрещено приближаться к печи и трогать спички. Ну, положим, с последним просто – взрослые бежали, бросив их на произвол судьбы, появятся или нет – неизвестно, в комнате, как на дворе, того гляди окоченеешь. Да и завтракать пора, чего-то теплого хочется. Так какое право имеют няня-родители  что-то приказывать, или там вводить запреты?! Никакого! Спасение утопающих, дело рук самих утопающих… Лиза – в постели, толку – ноль. Так, что берем дело в свои руки.

            Хуже другое: Кирстен не владел теорией горения! Он, конечно, знал, что дерево вообще и полено в частности, горит. Почему?  Потому, что при окислении древесины выделяется тепло, причем по цепному механизму: чем больше тепла, тем лучше горит; чем лучше горит – тем больше тепла. Огонь сам себя распространяет, и пока все не сожжет, не утихнет. Экзотермическая реакция потому что. Любая реакция окисления – экзотермична, т.е. сопровождается выделением тепла. Это понятно.

            Да, но если реакция идет самопроизвольно, сама себя ускоряет, то почему тогда не горят дрова, сложенные в поленницы. Поленница в печи прекрасно горит, а та же поленница в сарае – нет. Несмотря на свободный доступ кислорода. Почему? Тут есть о чем думать.

            Олег сосредоточился, зажал голову руками, и слегка покачался из стороны в сторону.

И мысль пришла! При комнатной температуре на воздухе дерево не горит, поскольку реакция горения пороговая! Чтобы она пошла, дереву надо сообщить тепло, его надо нагреть. Причем до определенной температуры: ниже критической температуры горения нет, а выше – полено вспыхнет и понеслось

            Сразу стало легче: теория есть, можно переходить к практике.

Олег открыл дверцу топки и положил внутрь полено. Достал спичку и провел  ею по торцу коробки. Никакого эффекта: головка осыпалась, на коробке появлялась жирная черта, но не более того. Огня не было! Попытка за попыткой, меняя темп. Наконец чиркнулось удачно и спичка загорелось. Олег поднес ее к полену. Дерево отнеслось к его действиям индифферентно, чуть-чуть закоптилось и все. Даже не обуглилось. Спичку же пришлось бросить, чтоб не обжечься. Пару раз он повторил действия, эффект тот же.

            Пришлось думать дальше и вспоминать опыт предков. Помогло!

Олег содрал кору с березы, сунул ее в комок газеты, сверху накидал щепы-веточек, а уже сверху наложил поленья: сначала мелкие, а потом – все крупнее и крупнее. Поднес к бумаге горячую спичку – вспыхнул огонь. Первый порог был пройден. Кора, палочки, веточки занялись, языки пламени стали лизать полено. Но полено фригидно, казалось, оно не замечает ласок огня. Лишь спустя какое-то время по полену стали бегать синенькие огоньки: пробежит – исчезнет, снова пробежит – и снова исчезнет. Кончили бегать и они. На какой-то момент полено осталось без помех, целым и невредимым. И тут же вспыхнуло ясным огнем. Сразу со всех концов! Печь загудела, включилась тяга, дым пошел в трубу, пламя охватило все дрова. Пахнуло теплом.

- Зона неустойчивого горения, - прокомментировал Кирстен, - полено прогревалось, охлаждение превышало нагрев. Работала (окислялась) лишь поверхность. Потом объем прогрелся, основной порог реакции был преодолен, нагрев превысил охлажденье, пошел цепной процесс. Древесина на поверхности обуглилась, слой угля стал расти, и кинетика горения стала определяться скоростью диффузии кислорода к границе контакта  дерево-уголь. Сама граница двинулась внутрь.

- Кинетика стягивающегося цилиндра, - с удовольствием констатировал юный профессор.

            Услышав гул печи, и почувствовав тепло, Елизавета, покинула постель. Она стащила Олега со стульчика, бросила на ковер, улеглась сверху, и, переплетя ноги, стала его целовать.

            Кирстен остался доволен теорией, теперь ее можно приложить ко многим объектам: тут тебе окисление металлов, горение толовой шашки, полиморфные превращения, горение твердого ракетного топлива и много, много еще чего. Понятно, почему ему самому теперь все теплей и теплей.

Как тому горящему полену.

            А Лиза все целовала и целовала его.

            Сдурела баба….

 

Приложение. Формализм задачи Кирстена.

С математической точки зрения задача ГОРЯЩЕЕ ПОЛЕНО формулируется так.

Дано деревянное полено в виде пластины толщиной H=2L.

Введем условия горения:

  1. В ходе горения теплота реакции окисления постоянна
  2. Скорость удаления продуктов горения дерева определяется скоростью разложения древесины.
  3. Термическое разложение можно рассматривать как одну реакцию, причем как экзотермическую химическую реакцию 1-го порядка.

Задание: создать математический аппарат и методами математического моделирования описать основные стадии кинетики горения деревянной доски.

Реакция является пороговой, т.е. она сопровождается выделением тепла и тем самым может сама себя поддерживать и даже ускоряться, но для того, чтобы она вообще началась, полено сначала нужно нагреть до какой-то критической температуры.

            Возможно два типа горения: 1) горение при наличии источника теплоты; и 2) горение без источника – спонтанное горение.

            Сначала воспользуемся классическим уравнением теплопроводности (аналог 2-го закон Фика) для описания распределения температуры по дереву (прогрев древесины):

Т(x,t) – температура, t – время, к – теплоемкость, c – удельная теплоемкость, r - плотность дерева.

Ведем в уравнение источник тепла:

q – теплота, выделяемая при сгорании 1 грамма горючего вещества, w(x,t) – вес горючих продуктов, содержащихся в 1 см3 дерева.

Скорость горения определяется кинетикой необратимой химической реакции 1-го порядка:

k – константа скорости необратимой химической реакции (окисления) 1-го порядка.

Условия задачи: при t =0, ω=ω0, а при t→∞, ω=0.

Будем полагать, что константа скорости реакции зависит от температуры по закону Аррениуса:

k=k0e-E/RT

E- энергия активации реакции горения, R – газовая постоянная, Т – температура в градусах Кельвина, К

Таким образом

С учетом химической реакции окисления уравнение теплопроводности приобретает вид:

Будем решать это уравнение при следующих краевых условиях:

T=const для x=0, x=2L, при t=0

w=const=w0 для 0<x<2L при t=0

Граничные условия предполагают, что источник тепла находится с двух сторон пластины.

Скорость, с которой теплота поступает в дерево, определяется теплопроводностью

 для х=0, х=2L, t>0

TS – температура поверхности полена, Н(ТS) – эмпирическая функция температуры, определяющая скорость переноса теплоты от пламени к дереву.

При задании функции Н(ТS) следует учесть, что нагрев осуществляется как за счет теплопроводности (поток тепла пропорционален разности температур поверхности и в нагреваемом участке полена, т.е. ТfS), так и за счет теплоиспускания (радиационный нагрев за вычетом радиационных потерь с поверхности), пропорционального разности Тf4S4).

Условия:

1) при х=0 и х=Н=2L,

a - некоторая константа, Tf – температура пламени, h - эмиссионная способность пламени, s - константа Стефана.

2) при x=L, t>0, .

Полученные уравнения являются нелинейными и могут быть решены только численными методами.

Рассчитанные в ходе математического моделирования зависимости температуры на поверхности и в центре (толщина пластины Н=2 см) плоского полена приведены на Рис.1. Видно, что температура поверхности доски быстро увеличивается и скоро становится постоянной. Температура в центре полена некоторое время почти не меняется, затем линейно увеличивается во времени (прогрев за счет теплопроводности), но в некоторый момент скачкообразно увеличивается (подход фронта горения, т.е. границы раздела древесина – уголь), после чего тоже достигает постоянного значения.

            Распределения температуры по толщине полена в разные времена представлены на Рис.2 для двух сред: исходной фазы (древесина) и конечной фазы (уголь). Видно, что экзотермическая реакция становится заметной при 570К.

            Рис.3 демонстрирует распространение фронта реакции (границы раздела древесина – уголь) в глубь полена. Интервал концентраций газообразных продуктов реакций 0<ω<0,375 определяет ширину реакционной зоны.

Поверхность полена начинает обугливаться через 20-30 сек после начала горения. При малых временах (1 – 2 мин) слой горящего дерева не изменяется во времени: зона постоянной ширины движется с постепенно уменьшающейся скоростью. Затем скорость движения зоны горения увеличивается, и зона быстро распространяется по доске.

            Скорость удаления (поток) газообразных продуктов деления с единицы площади поверхности пластины найдем по уравнению:

Временные зависимости потока газообразного продукта горения (СО2) для пластин различной толщены представлены на Рис.4 (полутолщины полена L=1, 2 и 4 см). Видно, что зависимости J(t) представляют собой пики с пологим передним и крутым конечным фронтом. Чем толще полено, тем меньше амплитуда пика, тем он шире и тем больше он сдвинут к большим временам. Важно, что для пластины конкретной толщины, график потока продуктов горения, удаляемых из бревна, J(t) представляет собой не один пик, а два: сначала возникает небольшой пик, затем потока продуктов нет вообще (горение прекращается), а уже потом следует мощный пик газовыделения. Два пика выделения газообразных продуктов горения не всегда хорошо разделены, по мультиплетность пика J(t) все же всегда хорошо ощущается.

Подобное поведение замечал каждый, кто внимательно наблюдал за горением полена в камине. Белое полено лижут языки пламени от горящей лучины, затем по поверхности полена начинают бегать синие огоньки (неустойчивое горение), потом они исчезают и полено на какой-то момент предстает в исходном виде, а потом вдруг вспыхивает все сразу и быстро сгорает.

В задаче горение оказалось возможным только в случае J<Jmin г*см-2-1. Спонтанное горение пластин толщиной 2, 4 и 8 см возможно при временах: t=0,8 (A); 6,5 (B) и 28 (C) мин. Если внешнее пламя удалить в точках (при временах) А, В и С, то горение будет все равно продолжаться. Продолжительность горения: 3,4 (1); 0,3 (2) и 11,8 (3) мин. На Рис.4 хорошо видны ранние стадии нагрева – первые небольшие максимумы – мерцающее пламя. Если в этот период убрать внешнее пламя – горение прекратится. Понятно, что в ранний период скорость горения очень чувствительна к условиям на поверхности полена.

В свои шесть лет Кирстен не владел еще в должной мере математическим аппаратам топохимических процессов, но основные моменты отгадал верно. Несмотря на происки кузины…

 

ИГРУШКА (Детский детектив)

Источник нашей мудрости – наш опыт.

Источник нашего опыта – наша глупость.

Максима

Электричка, виляя всем телом, громыхая на стыках, пронзительно завывая на пролетаемых без остановок платформах, второй час несется вдаль. Все двери распахнуты, и из них выпирает сплоченная масса людей. Пробкой служит амбал, распростерший руки в изображении ремней безопасности. Держась за поручни и оттопырив зад, он держит толпу. Из встречного поезда выпирают такие же горбы. Ждешь, что они срежут друг друга. Но нет, пронесло!

Всем надо ехать. И все едут.

В вагоне - плотнейшая упаковка. Спать можно стоя. Духота.

 

Севастополь! Пока сердце бьется

И сжимает рука автомат.

Севастополь! Моряк не сдается.

Мы клянемся: ни шагу назад!

 

Мощный голос ворвался откуда-то снизу, воспарил и, отразившись сначала от потолка, потом от стен, заполнил вагон. Олег Кирстен завозился у отца на коленях, протер глаза и выглянул наружу. При посадке им удалось занять царское место у окна, но, расположившись, он сразу заснул. Теперь за окном мелькали деревья. Хмурые бесконечные леса. Преодолевая сопротивление не по сезону теплой беличьей шубки с капюшоном (довоенное мамино пальто), он высунул лопоухий локатор. Песня приближалась. Это чувствовалось не столько по усилению звука, сколько по шуршанью заколыхавшейся толпы. Вот подались ближние ряды, задвигались чемоданы, покатились рюкзаки, и в проходе возник длинный тощий парень в черных очках. Лицо его сводила судорога, он кривлялся, резко западая то в одну, то в другую сторону. Слепой - контуженый. С медалькой на груди. Парень не падал, так как держался за плечо огромного мужика, срезанного снизу и посаженного в таз на подшипниках. Голова полностью обрита, мощный торс облегала черно-белая тельняшка, а на залатанном бушлате блестели и звенели ордена. Он сильно отталкивался от пола деревяшками.

Отец вынул рубль. Олег сунул его в сумку длинного.

- Спасибо, девочка, - кивнул матрос.

- Я не девочка, я - мальчик! - хотел привычно ответить Олег, но не успел. Дуэт исчез в толпе. Удалялась уже новая песня:

 

Я калекой стал

Чтоб цвела земля,

Но как жить хотел,

Так теперь нельзя.

А как можно жить,

Так не хочется...

 

Олег снова сжался и целиком спрятался в шубку, как улитка в раковине. Мир исчез. Можно помедитировать. Но не тут-то было!

Со скамьи напротив раздался негромкий, но твердый голос:

 

«Ужель твой ум не примечает,

Насколь твой замысел нелеп?"

 

Голос как бы слегка издевался.

Олег приоткрыл глаз. На скамье напротив сидел мужчина в кожаном пальто с подвижной обезьянкой. На первый взгляд. На второй обезьянка оказалась девочкой, пребывающей в постоянном движеньи. Сейчас она пыталась достигнуть багажной полки, карабкаясь по отцу, как по дереву.

«Мы заполнили всю сцену, остается влезть на стену».

- Инга! Не порть шляпу. Слезай!

Инга не реагировала, а упорно пыталась взгромоздиться на его кепку. Цель очевидна: на полке лежал на боку конь с черной гривой. Колеса, слишком крупные и слишком крепкие для игрушки, вызывающе торчали и требовали их крутануть. Олег замысел оценил. Он прикинул, что его отец, хоть гораздо старше соседа, но зато намного длиннее, а сам Олег, хоть и младше девочки, но все же мальчик. Он какое-то время привыкал к мысли, потом резко выскользнул из манто, подтянулся за крюк с какими-то сумками, схватился одной рукой за полку, подтянулся и крутанул ближайшее колесо. Затем вновь упал и исчез в беличем коконе.

Колесо активно вертелось.

Девочка удивленно переводила взгляд с колеса на Олега и обратно. Уж не померещилось ли?! Колесо вертелось, а причина спала. Как-то все неправильно. Такого нападения на свою вещь она не ожидала. И от кого? От малоподвижного субъекта, то ли девочки, то ли мальчика, не разберешь. Пару секунд она соображала – не зареветь ли? Наконец, решилась...

Но за окном лес расступился, появились овраги с речками, затем холм и на нем – белая крепость. Мощная крепостная стена с башнями, совсем не похожими на Кремлевские, без куполов и звезд, опоясывала холм. За ней виднелись разноцветные головки церквей и тощая длиннющая колокольня, торчащая как спица в торте.

- Лавра, - сказал кто-то.

Электричка стала тормозить, дала гудок и остановилась у платформы с надписью Загорск.

- Вставай, Лежебока, - сказал отец, - приехали.

Народ засуетился, задвигался, начал собираться-одеваться. Олег вдвинул ноги в валенки с калошами, просунул руки в рукава и сразу попал в теплые варежки, висевшие на резинках. Девочка некоторое время настороженно рассматривала его. Огромные черные глаза на бледном лице опасно блестели. Она что-то хотела сказать, но передумала. Соскользнула на пол и с независимым видом последовала за отцом. Шла она с трудом. Ноги у нее как бы вдруг ломались, и она приседала, будто собиралась пойти в пляс. Длинные распущенные черные волосы взлетали вверх и падали вниз ниже пояса, вновь взлетали и вновь падали. Но продвигалась она быстро и вскоре элегантное драповое пальто, изящные сапожки на каблуках, да белые перчатки исчезли в толпе.

Отец с Олегом вышли в город. Погода была прекрасной. Казалось, они прибыли в какую-то другую страну. Было утро, но солнце уже ярко светило в синем небе. Как на картинке. Под ногами, однако, лежал плотный, как лед, слежавшийся снег. Можно было кататься на коньках, прохожие шли зигзагом, скользили и падали. Лед рассекали глубокие трещины-ущелья, с урчащей водой. Улица круто спускалась вниз, ручейки собирались в речки и неслись вдоль нее, образуя перекаты, пороги и водопады. Олег был бы не прочь спустить на воду какую-нибудь щепку-дощечку и посмотреть, что будет. Но отец увлекал его за собой.

- Давай перекусим, - сказал он Олег, - здесь где-то базар.

Они свернули в проулок и вошли в ворота. Открылся новый мир.

На небольшой площади за воротами располагалось несколько грузовиков. Студебеккеры! Колеса – почти с Олега. В другое время он бы, конечно, занялся осмотром американской техники, но сейчас его привлекло другое чудо. Лошади! Они стояли между машинами в свободном доступе. То, что это были именно лошади, Олег не сомневался. Он уже видел однажды нечто подобное. Конный милиционер вынырнул из-за Колонного зала и не торопясь поцокал в сторону Большого театра. Тогда Олег хорошо рассмотрел коня и решил, что все они – черного цвета. Но теперь понял, что ошибался. Лошади оказались разной расцветки: серые в яблоках, коричневые с золотой гривой, рыжие. Настоящие живые лошади. Их было много. Одни задумчиво разглядывали асфальт, другие непрерывно жевали железку, зачем-то вставленную им в рот, третьи встряхивали головой и махали хвостами, отбиваясь от взявшихся откуда-то мух. Они стояли меж палок, торчащих из саней. Сани были устланы странной сухой травой, а кое-где и коврами. Одна лошадь, над головой которой шла расписная дуга с колокольчиком, была запряжена в нечто похожее на автомобиль. У этого нечто тоже было четыре колеса и кабина. Но кабина прикрывала сиденье только сзади и сверху. Спереди и, отчасти, с боков она была открыта. Ни мотора, ни руля видно не было.

- Бричка, - пояснил отец.

Они прошли к торговым рядам. Располагавшиеся под навесом прилавки чем-то напоминали магазин, но не слишком. Они были длинными, деревянными, обитыми сверху железом. Толпа, меся грязь со льдом, брела вдоль прилавка. С другой его стороны, стояли продавцы, но они не были сердитыми, как в Москве. Наоборот, они смеялись, шутили, весело расхваливали товар, приглашая его купить, или что-нибудь попробовать на вкус. Народ отчаянно торговался, что показалось Олегу особо диким. Дома, в магазине, куда мама затаскивала его ранним утром, практически ночью, где ему записывали химическим карандашом номер на руке и где в очереди он проводил весь день, никто не торговался. Каждый молча хватал свой пакет с мукой и исчезал.

- Карточки только отменили, а смотри, как все оживилось!

- А что, теперь можно взять, сколько хочешь?

- Да, были бы деньги

… - Только здесь, или в Москве тоже?

- Везде!

Олег задумался над открывшимися перспективами.

Они прошли весь овощной ряд, но ничего не купили. На торце прилавка лотошник продавал белый хлеб. И не просто батон, а витой батон. Сверху посыпанный маком. И необычайно мягкий. Отец купил один, оторвал себе кусок, второй дал сыну. Тот попробовал: ничего более вкусного он в жизни не ел. Николай Николаевич сразу купил второй.

- Жизнь, однако, налаживается. Еще в прошлом году я от голода в обморок падал. Картофельную ботву варили и ели. А вот и халой побаловались. Война кончилась...

… Жуя булку, двинулись дальше. Рядами стояли бабы в белых халатах, натянутых на телогрейки. Алюминиевые кружки на длинных ручках они погружали глубоко в бидоны, вынимали их полными, наливали в чашки с цветочками и расставляли их вокруг себя. У прилавка, заставленного глиняными крынками, отец остановился.

- Попробуй топленого молока.

Он поднял Олега и посадил на край прилавка. Баба наполнила стакан. Молоко было светлокоричневым и имело неземной вкус. Но главное – это корочка. На поверхности молока располагалась пенка. Как коричневый пряник. Олег, вообще-то, не любил пенок и скептически сморщился. Но, попробовав, забыл обо всем.

… Профессор Кастыль проживет длинную жизнь, много чего в ней будет, в том числе – пищи и питья экзотического. Но солнечное утро в Загорске с топленым молоком и халой он запомнит на всю жизнь. Тем более - другого такого дня у него не случится.

Олег еще пил и жевал, когда с высоты своего наблюдательного пункта увидел девочку из вагона. Она сидела в седле лошади на колесах. Мужчина тащил импровизированную коляску за кожаный ремень. Всадница, подобрав складки пальто одной рукой, другой жестикулировала, активно вертясь, наклоняясь во все стороны, заглядывая под и на прилавки. Было на что посмотреть: ее везли сквозь строй игрушек.

Олег спрыгнул с прилавка и повлек за собой отца. Игрушек было видимо-невидимо. Большинство из дерева и большинство яркой раскраски. Тут были коляски для кукол, машины, корабли, самолеты, мотоциклы, дирижабли и какие-то подвижные устройства не ясного назначения. Они были не заводные, но если их потянуть за веревочку, то с ними начинали происходить удивительные вещи: поднимались и опускались мачты, махали крылья, распускались и закрывались цветы, крутясь при этом вокруг оси. Куклы были разборными: краснощекая красотка вдруг разделялась на уровне пояса, раскладывалась на две части, а внутри ее оказывалась такая же поменьше, внутри той, опять красотка, еще меньше. И так до самой малой, величиной с горошину! Деревяшки лежали, как связки дощечек, но если двинуть одну, то вдруг появлялись медведи, пилящие бревно, или кузнецы, с остервенением колотящими молотами по деревянной наковальне. На палочках вертелись с диким треском колесики с бантиками да цветками. При дуновении ветра треск переходил в визг сирены.

- Загорск – город игрушек, - пояснил отец, - здесь старинный промысел. Есть даже музей игрушек. Единственный в Союзе. Рано освобожусь - зайдем, посмотрим. Чего там только нет! Пианино само собой играет, соловей поет, кукла ходит и говорит, маленькие дома, как настоящие, с мебелью, людьми и собаками. Игрушки дворянских детей. После революции все отобрали и музей сделали.

… - Купи! – сказал Олег, - показывая пальцем на большую пожарную машину, изнутри которой медленно поднималась удлиняясь лестница.

- Не могу! Денег нет. Если дадут сегодня, вернемся и что-нибудь купим. Такую машину вряд ли, но может еще что.

- Купи! – сказал Олег. Голос его дрогнул, а большие глаза стали синими, как небо. Николай Николаевич смущенно потоптался, снял с плеча немецкий планшет, переложил из него бумаги в портфель и пошел на переговоры. Олег издали смотрел за перемещениями отца от одного продавца к другому. Наконец он вернулся с наганом и свистком.

- Я как Папа Карло, - смеялся отец.

- Какой Папа-Карло?

- Тот, что обменял куртку на азбуку для Буратино. Напомни – расскажу сказку про золотой ключик. Подарки понравились Олегу. Наган, был хоть и деревянным, но черным. Барабан у него вертелся, а при нажатии на собачку громко щелкал курок. Свисток тоже был хорош: если дунуть, то раздавался громкий переливистый свист. Нервные прохожие вздрагивали и вертели головой в поисках милиционера.

Они дошли до конца ряда и повернули направо. Вновь Олег увидел впереди девочку-обезьянку. Она по-прежнему ехала верхом на коне. Но теперь она прижимала рукой к груди большую куклу с голубыми волосами и бантом. Рука девочки заголилась и стал виден выжженный на запястье номер. Тоже голубой. Как на белье в детском саду.

- Смотри какая барыня! Все время катается!

- Она не барыня, а больная. Немцы в концлагере повредили ей ноги. Теперь не может ходить. Но и в инвалидной коляске ездить не хочет. Ей специальную лошадь сделали. Она старше тебя – ей шесть лет. Скоро в школу. Ингой зовут.

- Откуда ты знаешь?

- Отец рассказал в электричке, пока ты спал. Дорога-то длинная.

- А зачем она из Москвы уехала?

- Здесь – лечебная вода, святая. От всех болезней помогает, может и ее вылечит.

Олег хотел было спросить, что такое концлагерь и святая вода, но не успел: догнали попутчиков. - Что, Семен Яковлевич, до водных процедур Сергию поклонитесь?

Тот не ответил – что-то жевал. Задвигал челюстями быстрее, потом произнес:

- Когда я ем, я глух и нем, хитер и быстр, и дьявольски умен!

- Пардон, - сказал Николай Николаевич и отошел.

Некоторое время шли молча вдоль скобяного ряда.

- Странный человек, этот Семен Яковлевич. Очень странный!

- Почему?

- Говорит стихами

… - Как это?

- Складно так, в рифму. Ну, типа пол-стол, кошка-окошко.

- В детском саду так говорят.

- Но воспитательницы учат вас читать стихи. А этот говорит ими.

- Он их сам придумывает?

- В том то и дело, что нет! Стихи – чужие.

- Ну и что?

- Странно это, очень странно. Он воевал, офицер, теперь чиновник. Зачем ему...

… Олег не понял. Но спрашивать не стал. Вокруг было интересней.

Они приближались к задним воротам рынка. Тут, видимо, была база нищих. Скопление навесов, сараев, амбаров, сеновалов, сортиров, помоек давало им приют. Слепые, хромые, безногие – мужики и бабы - бродили, сидели, лежали. Многие в разноцветных отрепьях. Все пьяные, но пьяные разные: одни спали, другие играли в карты, третьи дрались. Были старики и дети, но были и мужчины в расцвете лет, все изувеченные – из-под одежды торчали голые обрубки рук и ног. Они посинели от холода, но никто не прятал уродство, а наоборот, привычно выставлял на показ, хотя здесь смотреть на них было некому. Олег заметил моряка с поезда. Моряк смотрел вверх под юбку крепкой бабенки, стоявшей над ним широко расставив ноги. Она была пьяна и смеялась. Где-то играла гармошка.

 

Калеки выстроились в ряд.

Один играет на гитаре.

Ноги обрубок, брат утрат,

Его кормилец на базаре.

А на обрубке том костыль,

Как деревянная бутыль.

А третий, закрутив усы,

Глядит воинственным героем.

Над ним в базарные часы

Мясные мухи вьются роем.

Он в банке едет на колесах,

Во рту запрятан крепкий руль,

В могилке где-то руки сохнут,

В какой-то речке ноги спят.

На долю этому герою

Осталось брюхо с головою

Да рот, большой, как рукоять,

Рулем веселым управлять.

 

Кирстены обернулись. За ними, держа под уздцы лошадь с Ингой, стоял Семен Яковлевич. Он слегка раскачивался, задавая ритм рукой. Было не ясно: он ужасается или смеется.

- Пошли, - сказал Николай Николаевич и потащил сына с рынка.

Некоторое время они почти бежали. Потом перешли на шаг.

- Это уже не странно, а плохо, очень плохо.

- Почему?

- Это стихи Николая Заболоцкого. Никто их знать не может - поэт в тюрьме.

Олег опять не понял и опять не стал спрашивать. Он уже знал, что у взрослых есть свои тайны, которые они никогда внятно разъяснить не могут.

Он шел и смотрел по сторонам.

Город был старый. Когда-то он назывался Сергиев посад, в честь святого Сергия и Троице-Сергиевского монастыря, но теперь это Загорск. Можно подумать, что так его назвали как поселенье за городом или за горами. Но нет, он был назван так в честь какого-то большевика кем-то и зачем-то убитого в Москве. Назван не столько в память о Загорском, сколько чтоб на карте было меньше ассоциаций с прошлым. Тем более – с религиозным прошлым.

Дома были старыми, основательными, кое-где уже вросшими в землю. У многих низ были каменным, а верх – деревянным, рубленным из крупных бревен и неоштукатуренным. Внизу ютились магазины, или просто гигантские, сплошь обитые железом, двери-ворота. Дома украшало великое множество резных наличников, кокошников, полотенец и т.п. Над коньками крыш сидели деревянные петухи, медведи, лошади. На деревьях или просто на шестах белели скворечники. Многие дома опутывали проволочные радиоантенны. На некоторых столбах чернели громкоговорители. На площадях они оживали и изрыгали громкую музыку и последние известия. Раньше это были вести с фронтов, а теперь – с полей. Чтоб прохожий знал, сколько яровых засеяли на Кубани.

Кривые улочки то падали вниз, то взбирались вверх, как будто город стоял на холмах, а не на плоскости в лесной чащобе. Кроссворд оврагов с ручейками-речками пересекал округу. Улицы местами были абсолютно сухи, местами покрыты снегом–льдом, а местами полностью залиты водой. Такие участки люди преодолевали по заборам палисадников, двигаясь по жердям, вставляя ноги в разрывы между штакетинами. Грузовики, поднимающие валы грязной воды, наводили страх и трепет.

Святой купеческий город. Где-то на окраине шла стройка секретных институтов-заводов по производству ракетного топлива. Но тогда Олег об этом не знал. Только огромные груженые мусором грузовики обливали его грязью. Следов бомбежек и пожаров нигде не было видно. Война сюда не дошла, а Мессершмидты не долетели.

Кирстены слегка поплутали и вышли в район, более похожий на Москву. Здесь были современные кирпичные трехэтажные дома. Но одна старая изба еще существовала. Она сильно покосилась. Стены – на подпорках, одно окно – на уровне земли. Но другое окно – на обычном месте. Его, видимо, только что открыли – зимняя рама стояла рядом, на подоконнике еще белела вата, посыпанная имитирующим снег нафталином, и краснели восковые розы на проволоке. Женщина в белом платке мыла стекло. Она была радостно возбуждена. Лицо буквально светилась. Чему можно радоваться в этом обреченном на снос доме, более похожем на хлев, было не ясно. Может, просто хороший день?

- Она готовится к празднику 1-го мая?

- Нет! Скоро Пасха, Воскресение Христово.

- Воскресение Христа?

- Да, Бога-сына.

- Но Бога нет!

 - Это неизвестно. Для нее есть!

Олег снова не понял, и снова не спросил. Он знал, что раздражает всех своими «Почему». Пора начать самому разбираться...

… Они подошли к новому дому с надписью на доске: БАТУБ. Что такое БАТУБ, Олег не знал ни тогда, ни потом. Но это было что-то важное, что-то начальственное, что-то контролирующее отца и определяющее: дать ли ему денег или нет. А теперь, когда карточек не стало, деньги – штука важная. И для детей тоже.

Они поднялись по лестнице и открыли обитую дерматином дверь. Поднялся переполох. «Николай Николаевич пришел!» Двери комнат вдоль длинного коридора начали распахиваться, из них выкатывались женщины всех возрастов, мастей и нарядов. Они весело щебетали. Часть сразу бросались целовать НН, подпрыгивая, или становясь на цыпочки, другие здоровались за руки, некоторые застенчиво кивали издали. К отдельным Николай Николаевич делал шаг навстречу и, шаркнув ножкой, галантно целовал руку. Шум и гам. Шутки – анекдоты. В руках у отца появились кульки, из которых он раздал конфеты «подушечки» или насыпал семечки. Откуда они взялись? В поезде их не было. Олег, конечно, знал, что отец любит женское общество, любит смешить дам и целоваться с ними. Такое случалось в Москве. Но здесь ажиотаж принимал глобальные размеры. Он начал отступать в одну из комнат. Там в ряды стояли столы с бумагами, пишущими машинками, арифмометрами. Олег собрался уже взобраться на стул и ознакомиться с техникой, оставленной хозяйками по причине «мужчина пришел», когда вспомнили и о нем. В комнату ворвались молодые женщины, Олег немедленно взлетел под потолок: раз, еще раз и еще раз. Потом его поставили на стол и стали вращать вокруг оси для всеобщего обозрения.

- Какой большой!

- Да, - смеялся отец, - все удивляются, что у Николая Николаевича уже взрослый сын. Тетки же мяли и крутили Олег. Какой мальчик, ну прямо, как девочка, глаза большие, голубые, как море синие, волосики светленькие, а брови, брови черные, совсем черные и густые, а ресницы, длинные-длинные и черные-черные. Надо же – парню достались! Зачем они тебе? Отдай нам.

Олег слегка оторопел от такого приема. Про свои длинные ресницы он уже знал. Но он знал, вернее чувствовал, что быть ему по жизни Кастылем. А Кастылю не нужны голубые глаза под черными ресницами. Если его и будет кто за что ценить, то за что-то другое. А детская красота так и сгинет за ненадобностью. Дамам от нее - ни тепло ни холодно. Да и не будет Кастыль особо ценить этих дам-то. По стопам отца не пойдет. Хотя и роста будет высокого и с усами.

А тетки-девицы продолжали тискать и тормошить его, перенеся восхищение на беличью шубку. Постепенно Олег освободился от верхней одежды, включая варежки. В какой-то момент, он соскользнул со своего стола, пробежал на четвереньках под другим, выскочил в коридор, скатился по лестнице и оказался на улице. В БАТУБЕ продолжался ажиотаж по поводу явления НН. Никто исчезновения его сына не заметил. А так восхищались, так восхищались...

На пороге он огляделся. День по-прежнему был прекрасен: на безоблачном небе светило солнце. Улица претерпевала зигзаг и довольно круто шла вниз. Она хорошо прогревалась и была практически сухой. Лишь по краям, у тротуара журчала вода. Из-за поворота показался большой грузовик. Он мчался вниз, грохоча по брусчатке. Олег бросился ему наперерез. Он проскочил перед самым капотом, заметил краем глаза побелевшее лицо шофера и оказался на противоположном тротуаре. Машина пронеслась мимо. Олег немного потоптался, соображая, что бы предпринять еще. Тут появился автобус снизу. Кирстен подождал его приближения и вновь перебежал дорогу. Но на этот раз железяка двигалась медленно, бегущий Олег был от нее далеко. Мог бы и не спешить. Не интересно!

Олег стал прогуливаться взад-вперед по тротуару, ожидая чего-то более подходящего. Легковые он пропускал. Наконец, улица задрожала, и из-за поворота появился армейский грузовик под тентом с прицепом. Олег подождал его приближения и бросился наперерез. Сначала грузовик удивлено бибикнул, потом раздался визг тормозов. Машина свернула влево, стукнулась передними колесами о тротуар и встала. Прицеп занесло, он снес мусорный бак. Из машины выскочил шофер и, ругаясь, кинулся за Кирстеном. Тот бросился на утек. Шубки не было и ничего не мешало. Он перепрыгнул кучу хвороста, проскочил сквозь кусты и сходу нырнул в счастливо подвернувшуюся щель, зачем-то пробитую в фундаменте. Свалившись в подвал, он залег за бочку с карбидом.

Шофер подбежал к дому и попытался достать беглеца. Не тут-то было, даже голова в пилотке в щель плохо пролезала, не говоря об остальном. Поругавшись от души и всячески обозвав Кирстена, он удалился. Олег осторожно выглянул из укрытия. Из подвала выхода не было, спасительная щель светилась высоко вверху. Ему пришлось проявить сообразительность и сноровку. Сначала приволок пустой ящик и поставил его на-попа. Этого оказалось мало. Пришлось на ящик, один за другим положить четыре кирпича, а уж на них – перевернутую кастрюлю. Цепляясь за стену, он взгромоздился на сооружение. Его роста хватило на пределе. Он сумел ухватиться за края щели, подтянулся и выполз наружу. Вдалеке, солдаты, потирая ушибы и собирая что-то рассыпанное, залезали в кузов под тент. Прошло немного времени, машина зарычала и уехала.

Кирстен вернулся в БАТУБУ и опять прошелся мимо него взад-вперед. Вскоре вновь послышался звук мотора. Машины он не видел, но по звуку понял – вещь стоящая. Подождав, он опять бросился наперерез. Но едва ли успел преодолеть треть пути, как был вознесен в воздух. Запыхавшийся отец догнал его и сгреб в охапку.

- Что ты делаешь?! Что ты делаешь? Как ты можешь? Ты ж у нас один!

- Я – мальчик, а не девочка! – отвечал Игорь.

- Мальчик, конечно, мальчик! Ты будешь мужчиной, а разве мужчины бегают пред машинами??! Они их водят!

Игорь на руках был возвращен в женское общество. Там его снова тщательно запаковали в шубку и вернули родителю. Сын взял отца за большой палец, и они пошли в монастырь.

Шли недолго. Резкий поворот, и пред ними возникла большая башня. И крепостная стена.

(Продолжение следует)

 

Hosted by uCoz