Игорь Н.Бекман

ХУДОЖНИКИ

Содержание.

  1. КРАСОТА ФРАКТАЛОВ
  2. КОЛОРИТ
  3. ПОСТМОДЕРНИЗМ
  4. ОСТАНОВИСЬ, МГНОВЕНЬЕ !
  5. РУССКИЕ В ПАРИЖЕ
  6. ИСПЫТАННЫЙ МАРШРУТ
  7. ОБРАЗ
  8. ОТОБРАЖЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ
  9. МИНИАТЮРА
  10. ГРИБНАЯ ЛЫСИНА

Кирстен задумчиво сосал тупой конец красного карандаша, размышляя, на что бы его применить. Наконец, решился и начал активно штриховать круги на крыльях бабочки, контуры которой чернели на белой странице альбома для раскраски. Работа продвигалась споро, грифель достаточно затупился, не царапал бумагу, и краска ложилась однородно. Не каляки-маляки какие-то...

С кругами покончено, нужен другой цвет. Олег слегка задумался, потом посмотрел на стол. Там располагалось целое богатство – два альбома для раскраски, один альбом для рисования и большая коробка цветных карандашей с надписью «Искусство». Карандаши были еще длинными и недавно профессионально заточенными финкой, вертикально воткнутой в противоположный угол стола. Лишь красный карандаш почти полностью списался, а у белого грифель вообще был отломан и валялся рядом с коробкой. Ну да ладно, не жалко.

Олег тянул коричневый карандаш, когда гул, постоянно стоящий в воздухе, усилился, раздался взрыв, сначала один, потом второй и, гораздо ближе, третий. Пламя спиртовки взметнулось, поколебалось из стороны в сторону, и вновь установилось вертикально. С потолка посыпалось немного земли. Сверху послышались возгласы, вперемешку – мужские и женские, и опять восстановился более или менее равномерный гул далекой канонады.

Спиртовка горела бесцветным, чуть синеватым пламенем. Она не могла осветить всю землянку, точнее блиндаж, но ориентироваться было можно. Слева – двухъярусные нары из круглых палок, с пестрыми мордовскими одеялами, под потолком – брезент, сильно потрепанный, сквозь который просвечивали бревна наката, мох и глина между ними, справа в козлах стояли винтовки, точнее ружья с винтовочными затворами – берданки, как звали их взрослые. Далее, в сторону косой и наклонной стены, тьма сначала сгущалась, а затем вновь рассеивалась – влияние печки в форме бочки, дверца которой была слегка приоткрыта, и еще не остывшие угли давали немного света. Печка топилась, несмотря на воздушный налет. Дозволенное нарушение светомаскировки – не будут же немцы прицельно бомбить их маленький лагерь, расположившийся под сенью густых и высоких елок. Им не до того, они штурмуют Москву, их оттуда гнали наши истребители и зенитки, и они для облегчения и увеличения скорости отхода просто освобождаются от бомб, заваливая ими подмосковные леса, поля, дачи и деревья. На кого Бог пошлет!

Диссонансом к обычному виду партизанского стана выступали гигантские напольные часы из красного дерева. Четыре золотые гири свисали на витых цепях вниз, огромный маятник медленно раскачивался из стороны в сторону, отбрасывая солнечные блики от пламени спиртовки. Часы шли, и шли верно. Каждую четверть часа они отмечали треньканьем, полчаса – ударом малого колокола, а часы отмечали глухими ударами большого и малого колокола, предваряя и заканчивая перезвоном, аля-куранты. И это еще не все, если заранее покрутить ручку, типа патефонной, воткнутую в резной ящик в основании часов, то часы начинали играть музыку - немецко-народную, почему-то. Часы венчала бронзовая статуэтка бегущего оленя.

Напротив часов стояли сани-кибитка – персональное средство передвижения Олега. Именно на нем он прибыл сюда и на нем собирался перемещаться к Уралу вместе с отступающими советскими войсками. В этом утепленном и упрочненном коконе он жил в пути и эта жизнь ему надоела – тесно и душно, несмотря на сибирский мороз. Он твердо решил остановить немецкое наступленье и прогнать фашистов прочь.

На полу (если спрессованную глину можно назвать полом) столом стоял Олегов горшок, на котором он любил проводить время, любуюсь физической картиной текущего времени. Сейчас горшок был прикрыт картонкой. Чтоб не пахло.

Рядом с печкой стоял стол – шит на козлах – на котором в беспорядке располагались кружки и граненые стаканы, окружая почти пустую четверть с самогоном, приготовленным матерью к Новому Году. Народ уже предварительно отметил праздник и теперь выбрался на мороз подышать свежим воздухом, да полюбоваться уникальным видом налета на Москву.

- Хаос! – сказал вслух Олег, потом уточнил, - Детерменированный хаос.

И действительно, в окружающей среде, среде обитания, царил хаос. Не абсолютный, а упорядоченный. Партизанский бардак.

Олег отложил раскраску и взял альбом для рисованья. Скептически оглядев предыдущие творенья, он нашел чистый лист бумаги и начал рисовать воздушный бой. Сначала появился стеклянный нос Хенкеля, затем фюзеляж с крыльями и посаженными близко к кабине двумя моторами, с кругами пропеллеров. Затем - кресты на крыльях и свастика на хвосте. Старый Не-111, немало повоевавший в Испании. Олег собрался добавить Юнкерсов, но вспомнил, что немецкие бомбардировщики всегда плохо прикрыты своими истребителями, почему и несут большие потери, и не стал. Бомбардировщик избавился от тучи, увидел цель и бросился в пике, чтоб точнее уложить бомбы. Он не заметил истребителя с красными звездами на фюзеляже и хвосте, и тремя направляющими для реактивных снарядов под каждым крылом, круто набирающего высоту. ЯК-7а, бывший двухместный учебно-тренировочный аэроплан, а ныне фронтовой одноместный истребитель испускал трассирующие пулеметные очереди. Мотор-пушка ШВАК выпустила снаряд, на него и наткнулся увлекшийся немец. Хенкель задымил, затем вспыхнул и, беспомощно вращаясь, пошел к земле. Стрелок засуетился, откинул колпак и кубарем скатился с плоскости крыла. В полете комок дернулся, затем стал степенно спускаться на парашюте навстречу плену. Уставший асс ничего предпринимать не стал – ушел в штопор с самолетом.

Олег работал быстро, накладывая на лист кадр за кадром, стремясь на плоскости передать трехмерную картину боя. В конце-концов это удалось, и законченная картина представляла собой набор цветных линий, пятен и пересекающихся полос. Посторонний примет за абстракцию. И ошибется!

Снова начал усиливаться гул моторов, захлопали далекие зенитки. Оживились человеческие голоса, выделялся радостный смех его довоенной няни, девушки Вали. Понятно! Лучи прожекторов сошлись в небесной точке, и в этой точке затрепыхал крылышками серебристый самолет, подсвечиваемый фонтанчиками разрывов.

Все сразу погасло. Настала черная ночь, подсвечиваемая далеким заревом Москвы и более близкими огнями пожаров на дачах художников Клязьмы.

Олег решил податься к людям. Он развязал девчачий бант, повязанный ему на шею в честь праздника, потом стал отстегивать деревянную крышку своего прикрепленного к столу стульчика. Хоть он и поздно начал ходить и еще позднее говорить, но сейчас, в свои неполные 3 года, он вполне мог взломать хитроумное запорное устройство, выбраться из-за стола, накинуть шубку-шапку, подняться по стремянке вверх и выбраться наружу. Вполне мог, но не стал. Идея осенила.

Он открыл чистый лист бумаги, взял простой карандаш и провел прямую линию, параллельную горизонты. Затем нарисовал треугольный выступ вверх и продолжил снова прямой. Получилась треугольная гора. Немного сомнений – и на каждом отрезке прямой выросла своя гора - треугольник размножился. Дальше дело пошло быстрее и вскоре возник узор краев бабкиной шали.

- Триадная кривая, однако, - понял Олег.

После тренинга, можно было заняться изготовлением салфетки для мамы, сначала, естественно, треугольной, ну – той, что в пределе при бесконечно большом числе поколений имеет фрактальную размерность D=ln3/ln2=1,58. Сначала он простым карандашом набросал контуры, затем стал цветными раскрашивать элементы. Получилось не плохо – и упорядоченно и масштабно инвариантно. Маме – подарок к Новому Году, может она к Рождеству узор крестиком вышьет – салфетку, наволочку, или там еще что – красиво будет. А можно и ковер сделать, прикрыть вывороченные стены блиндажа. Правда для ковра – лучше квадратная затравка с коэффициентом подобия r=1/3 и размерностью D=ln8/ln2=1,89. Олег сделал эскиз ковра – подарок папе, пусть из фанеры лобзиком вырежет. Когда с фронта вернется, естественно. Себя он тоже не забыл – сделал себе фрактальную снежинку.

Где-то во вселенной возник пронизывающий свист, он стремительно приближался и перешел в грохот взрыва. Олега подкинуло, выбросило из стульчика и опрокинуло на землю. Пространство заволокло пылью. Спиртовка погасла, но распахнувшаяся топка печи осветила землянку. Странно, но никто не закричал, не возмутился, не вспомнил о нем. Воцарилась тишина.

Олег собрался заплакать и позвать взрослых, но передумал. Сначала надо восстановить статус-кво. Он поднялся, отряхнулся, вернул на место вздыбившийся было столик, присоединил к нему свой стул-кресло, достал свежий лист и нарисовал три цветных фрактала.

Хаосу (как стохастическому, так и детерминированному был противопоставлен порядок, порядок и в микро- и макросмысле. Смотри на картинку в телескоп, поднеси ее к носу, разглядывай через лупу, или в микроскоп (хоть электронный) картина в основных чертах останется той же – показатель фрактала постоянен.

В этом и состоит красота фракталов, красота Порядка.

Раздалось рычанье-хрипенье, затем послышалась прелюдия и, наконец, монотонный бой: Бом! Бом! Бом! – считали часы двенадцать раз. Но никто, почему-то, не пришел провожать ужасный 1941 год, никто не встретил страшный 1942. Стояла тишина, мертвая тишина. Угли стыли в буржуйке.

Олег увлекся фрактальными трубами, но кончить не дали.

Снова раздался свист, но теперь, не дожидаясь взрыва, Олег вскочил на стул и прыгнул в черную, дыру фрактала. Дыра, изгибаясь в пространстве, поблескивая образующими элементами, увлекла его в космические недра. Притягивающая красота, манящая пустота…

-А какова тут фрактальная размерность? - успел задуматься Кирстен, и тьма поглотила его.

2. КОЛОРИТ

Изредка родители мои вспоминали о важной роли живописи в воспитании подрастающего поколения вообще и их потомка, в частности. Тогда они подхватывались и тащили меня в Третьяковскую галерею, Музей изящных искусств, или на еще какую выставку. Я бродил по анфиладам комнат, рассматривал картины, то вблизи, водя носом по полотну, то издали – прищурившись и сквозь кулак. Забавно, не более того. Три шедевра запомнились – купанье красного коня, последний день Помпеи, да Пан Врубеля. А так… Диваны удобные – на них хорошо сидеть, болтая ногами.

Самого к живописи не тянуло.

Рисовал я конечно часто, но так – каляки- маляки, да и то - мелом на заборе.

И вдруг стал художником, причем – профессионалом, так что на титульном листе моей трудовой книжки, в графе специальность, так и записано – художник. А уже где-то внутри, сразу и не найдешь, - химик.

Судьба есть судьба, рок есть рок. Кому быть повешенным, тот не утонет…

История страны сделала очередной зигзаг, и я взялся за кисть.

Хрущев, оттепель, реформы, волюнтаризм… «Нам нужны русские мальчики из рабочих семей…». Короче, требовался стаж, желательно рабочий. Иначе в ВУЗ не брали. Точнее брали, но с трудом.

Что ж, нам к гримасам судьбы не привыкать. Предки мои, баронами были, а ничего – ползали в грязи, куртины возводили, окопы копали, пушки на себе пёрли, лошадей драили за милую душу. Особо не капризничали.

Не стал капризничать и я. Поступил рабочим на Жостовскую фабрику. От Клязьмы это не то, чтобы близко – километров восемь по азимуту – но ближе ничего не попалось. До артели без особых проблем можно было добраться на велосипеде или на лыжах. Пешком, естественно, тоже. Но – не просто. Грязь, темень, леса-перелески, картофельные поля, заколоченные дачи, кладбище, да пьяные аборигены – гнусное подмосковье.

Поступил я на должность штамповщика подносов, ибо, если кто не знает, Жостово – известный русский народный художественный промысел, направленный на производство этих самых подносов.

При ближайшем рассмотрении, правда, оказалось, что производство здесь не русское, не народное, да и не особо художественное. Хотя некий налет чего-то похожего есть, но именно – налет.

(Много позже я посетил чешские стекольные заводы. Хрусталь – чешско-народное ремесло? Как бы ни так! На заводе 2-3 чеха, и триста – вьетнамцев! Так что, когда дарите подруге резную вазу, вспомните тех, кто трудился в реальности).

Местный промысел основал отнюдь не «народ», а купцы Коробов с Лукутиным, которые в конце 18-го века в Троицкой волости Подмосковья раскидали по деревням (Жостово, Федоскино, Осташково, Хлебниково, Троицкое и др.) мастерские по изготовлению расписных лакированных изделий из папье-маше, т.е. бумаги. В немецком (бюргерском) стиле. Табакерки, портсигары, кошельки, коробочки разных форм и размеров, а с 1830-х годов - подносы: овальные или круглые, орнаментированные лишь золотыми бордюрами. В конце XIX века Осип Вишняков стал делать подносы из железа. Близость столицы обеспечила рынок сбыта.

А как возник этот «народный» стиль, почему вдруг, в местах традиционного земледелия, занялись декоративной живописью, причем на железе, а не скажем, на дереве. Вырезали бы себе из липы ложки и толкали на московском базаре. Раз уж озаботились побочным доходом. Откуда этот взрыв талантов народных?

Поинтересовался я и выяснил, что промысел возник вовсе не здесь, а на Урале. Именно там, в 18-том веке, на металлургических заводах промышленника Демидова было создано производство подносов, а уж потом начата (живописная идея шла по линии Германия-Питер-Урал) их роспись. Так что под Москвой ничего самобытного не возникало – внедрено извне. Вопрос другой: почему промысел прижился в Жостове, а не, скажем, в Подольске, Люберцах, Наре? Ответ простой. Жостово лежит на пути к богатейшему монастырю – Троице-Сергиевой лавре. Здесь всегда было полно иконописцев, художников-богомазов. Именно они и стали расписывать сначала «бумажные» шкатулки-табакерки, а когда, после войны 1812, были налажены поставки с Урала листового железа, перешли на роспись металлических подносов. На Руси, с ее культом чаепития, самовар и поднос – вещи нужные. Причем поднос из бумаги долго не служит. Есть и другая причина. Вдоль дороги в монастырь всегда располагались кузницы, и не только для ковки лошадей. Кузнецы Жостова трудились при монастырях, изготавливая утварь - светильники, лампады, оклады для икон, ворота. Поэтому они легко освоили производство подносов из листового металла. Так что уральский опыт лег на нужную почву, на ней и выросло прикладное искусство, обрусев и изрядно утратив немецкий мещанский дух.

В начале 20-го века этот промысел заглох – не до того было. Но советская власть ратовала за подъем народного искусства, артели и возродились. В 1928 они объединились в одну – «Металлоподнос». Она пережила войну. Я имею ввиду – вторую мировую. Что довольно странно, потому что внутри коллектива шла борьба, жестокая борьба между пришлыми профессиональными художниками – сторонниками современности и реализма, поддерживаемыми властями, и местными «народными» художниками (тоже, впрочем, профессионалами) – апологетами консерватизма. Традиция победила.

Итак, я начал как кузнец-штамповщик. Громоздкий ручной пресс стоял во дворе на свежем воздухе под навесом. Стараясь не обрезаться, я выдергивал из кучи тонкий лист железа, совал его в паз пресс-формы, бросался животом на длинный рычаг и, нажимая на него всем телом, болтая в воздухе ногами, плавно опускался на землю. Поднос принимал нужную форму, но для придания жесткости его края завальцовывали, а поверхность выравнивали. Но это уже – не моя забота.

Внешне я чем-то походил на типичного интеллигента, маменькиного сынка, спортом не тронутого. Но это – снаружи. На самом деле интеллигентом я никогда не был и, надеюсь, не буду. Я был (и есть) аристократ, и тринадцать поколений спецотбора сделали своё дело – я был молод, силен, сухопар и вынослив. Не хуже английского лорда в Индии. Норму я выполнял за первую треть смены, за вторую – перевыполнял, а затем, не дождавшись конца рабочего дня, сваливал в Москву в кружок при МГУ, или просто домой химичить.

Работа шла хорошо, но не долго. Сначала возникла нормировщица и повысила расценки. Теперь, чтобы выполнить норму, я должен был работать в два раза больше, и смываться не удавалось. Затем пришли коллеги-сменщики и пообещали удавить меня прямо на месте. Как победителя соцсоревнования. Популярно объяснили: перекрывать норму можно, но только чуть-чуть. А неуёмным стахановцам морду бьют. И, наконец, в артель явилась комиссия, которая немедленно обнаружила несовершеннолетнего, нещадно эксплуатируемого непосильным и опасным трудом на открытом пространстве. Часто – в ночную смену. Начальству дали по шапке, а меня погнали прочь. Но не далеко. Перевели в основной цех – росписи подносов, т.е. на худ. промысел.

Ну, худ. промысел, так худ промысел, декор. живопись, так декор. живопись. Нам что водка, что пулемет – лишь бы с ног валило! Если для поступления в МГУ нужен мазок, будет вам мазок, причём упругий, и энергичный. Как доктор прописал.

Нет проблем: «художник» – он же от слова «худо»…

Вошел я цех – сознания нет, в глазах у меня помутилось. На меня воззрилось сто дам! (Со страху мне показалось, что их двести, без малого - батальон). Воззрилось с интересом. В наличии все возраста – от 15 до 80, все масти – от пепельных блондинок до вороного крыла, включая, естественно рыжих, всех комплекций, с размерами грудей от 0 до 10, от тощих узников Освенцима до одесских торговок рыбой, всех национальностей, от мордвы до евреев и от греков до эвенков. Сразу понятно: жостовская роспись – русское искусство. Как потом выяснилось, присутствовали представители всех сословий (кроме крестьян), в том числе - представители экзотических профессий типа оперных певиц и хирургов. Но одеты все одинаково – в грязные, замазанные красками-лаками халаты.

Я сходу почувствовал себя монахом в женском монастыре (привет Декамерону). Женщин я люблю, но без перебора… Мужики, впрочем, тоже встречались: начальник цеха и главный художник. Ну, и я. Третьим буду!

Посадили меня рядом с костлявой теткой в пенсне – бывшим начальником 1-го отдела НИИ - сосланной сюда на Водоканал за какой-то перебор. И сказали: «Трудись! Народом будешь».

Поставили меня на простейшую операцию – грунтовку и шпаклевку. Берешь поднос, драишь его поверхность шкурками разной зернистости и покрываешь лаком. Обычно черным, но бывает и цветным: красным, желтым и синим. Все же самый распространенный, «классический» - черный. Понятное дело, красился не только поднос. Поначалу я покрыл толстым слоем лака казенный халат, а уж затем – рубашку, майку, трусы, носки, волосы и тело, включая крайнюю плоть. Жаль подруги у меня тогда не было – вот бы она восхитилась буйству красок! Никогда я не был так декорирован!

Так о чём это я? Да!

Покрасил поднос – ставь в печь на просушку при 90 оС (информация для тех, кто хочет сам попробовать). Посушил – снова покрывай лаком, снова в печь. И так три раза. Поверхность приобретает блеск. По мне, так вообще ничего расписывать не надо: для переноса чашек с места на место и так сойдет.

Работа простая, монотонная, как раз для меня. Я тут же отключил действительность – стал думать химическое. Дома атомная бомба уже вырисовывалась – пора отделять 223U от 322Th. Достать где трибутилфосфат, или самому синтезнуть? Вот вопрос…

Но действительность дала о себе знать. Она проникла в меня в буквальном смысле. Атмосфера спёртая, как в лаборатории спецоргсинтеза. Под потолком клубились облака лаков и растворителей, краски воняли нестерпимо. Вертелись лопасти вентиляторов, не ясно – зачем. Прока не было. Задача стояла не столько о сохранении внешней среды обитания, сколько внутренней. В конце-концов, она важнее. Час трудов праведных и я стрелой вылетал на свежий воздух – подышать, покурить. Потом, правда, привык. Выходил только в туалет, благо – у нас свободно, а у дам – длинная очередь.

Был и другой фактор, отвлекавший от научных дум. Женский разговор! О! Это что-то. В литературе не описанное – гений пера ещё не родился. Много чего я тогда о жизни узнал, много чему подивился. С тех пор владею я чудесным свойством пропускать дамскую информацию мимо ушей. Мужик скажет – я откликаюсь, женщина говорит - ноль эффекта. Даже обидно, а иногда и опасно: по шее получить можно. Защита организма, иначе б не выжил…

Проработал я здесь тоже не долго – меня повысили, перевели к разрисовщицам. Ну и хорошо, надоела мне соседка-кадровичка с ее классовой борьбой и неиссякаемой ненавистью ко всему сущему. И рассказы её, когда, кого и за что она посадила однообразны.

Сел я к свету у окна и погрузился в мир искусства. Как ни странно – настоящего искусства. Без дураков.

И постиг я истину, банальную истину. (Почему истина, если она действительно истина, то обязательно банальна? То есть очевидна для всех. Без специальных доказательств. Но если она очевидна любому, то почему истиной владеют лишь избранные?! Я, к примеру…).

Истина в том, что художником (равно как учёным, композитором, поэтом, педагогом) надо родиться. Стать невозможно. Учёный появляется на свет с вопросами к природе. Он не заснёт, пока не поймёт, почему железо притягивается магнитом, а медь – нет. В половом акте он думает о феномене шаровой молнии. О природе запаха или фракталах...

Художник же – человек, обуреваемый идеей выразить свои мысли и чувства, своё мировосприятие на плоскости. Не важно на какой – хоть на подносе.

По началу я хотел отделаться малой кровью. Как в случае штамповки. Тем более – с краской я уже был на ты. Ибо когда-то создавал шедевры. Сразу после войны в наших краях существовал кочевой промысел – трафаретных картин рисованье. Прямо на дому. Бралась простыня, на нее накладывался ватман с дырками, он прокрашивался одной краской, холст высушивался, потом накладывался второй трафарет и прокрашивался другой краской, затем третий. Трафарет снимали, и свершалось чудо: Алёнушка у пруда, три богатыря, мишки в лесу, замки с лебедями… Красота неописуемая! Вот и я однажды расписал скатерть полтавской битвой.

Думал и здесь подобным займусь. Но нет!

Тут вам не валиком по дырявому ватману водить. Тут мастером кисти быть надо. Жостовский поднос – ручная работа, автоматов нет. Расписывается он тобой лично, причём сходу – без прорисовок и трафаретов. Масляными красками. А их еще грамотно приготовить надо, разбавить, смешать в нужной пропорции. Вначале идёт подмалевок, затем тени, пропись светлых мест, а потом уж задаёшь связь крупных цветов с мелкими элементами - травами, стеблями и т.п. Рисовать надо букеты (именно букеты: букет – жостовская визитная карточка) крупных цветов, гирлянды, натюрморты. Самое главное – большой цветок должен иметь розовый отблеск – это традиция. Сохнут краски медленно, поэтому приходится работать одновременно над несколькими подносами с одинаковым сюжетом.

Да, но энергичный мазок сам в руки не дается – его отработать надо. Стал я учиться и перепортил множество изделий. Хорошо хоть поднос - не скульптура, мрамора бы в стране не осталось. Спасибо растворителям – нарисовал что-то непотребное, тряпочкой протер – твори снова. Тем более – краска казенная. Заработок упал до нуля – комсомольские взносы платить стало нечем. Много потов сошло, пока роза стала розой, ромашка – ромашкой, а пион не кокосом. И кистевой мазок стал получаться.

Ещё одна истина, ребята. В искусстве, как и в науке, нужны упражненья, постоянный тренинг. Как при игре на скрипке. Вот и тренировал я руку. И натренировал! Ибо усидчив я без меры…

Как ни странно, но дело пошло. Глянул я как-то на своё творенье и удивился. Чёрная плоскость преобразилась. Возник объём! Цветы и листья не лежали уже на поверхности, а вырастали из глубины фона. Постепенно, постепенно переходил я от темных тонов к светлым. И заснувшие (мёртвые?) цветы оживали. Это не были свежесорванные цветы в вазе. Они жили на клубне своей естественной жизнью. Но теперь – уже вечно.

Я увлёкся, даже химия отошла на второй план.

Стал я врубаться в жостовское искусство. Подносы ведь многие изготавливают, почему же любой обыватель отличает наши подносы от остальных? Это как с грибами. Да поганку можно принять за опёнок, но опёнок за поганку не примешь. Никогда не спутаешь. Опёнок – это опёнок, гриб ценный. И Жостовский поднос – это поднос, а остальное – халтура.

Начну с тематики. Классика – это цветы, точнее букет цветов на чёрном фоне. В нём чередуются крупные садовые и мелкие полевые цветы. Но возможна и фоновая роспись, т.е. букет на цветном фоне. Менее распространён сюжет в виде сочетания веток и ягод рябины, ещё реже - роспись фруктами. Обычно в центре располагают крупные цветы, написанные яркими красками. Мелкие рисуют по краям подноса, они делаются слегка затемненными и плавно сливаются с фоном. В результате и цветы и листья выступают из глубины. Борт подноса покрыт лёгким «золотым» орнаментом.

Кажется, что жостовской росписи царствует реализм – нарисованный цветок должен максимально приближаться к реальному. Как иллюстрацию к учебнику ботаники можно использовать. Но это только кажется. Реализм подавляется искусной (можно сказать – великолепной) декоративностью. Цветовое решение – красочно. Искусственно декоративно красочно. И сказочно.

Теперь о технике. Поднос покрывают несколькими слоями грунтовки и масляного лака (как я уже говорил, обычно чёрного). Расписывают металл в несколько последовательных приёмов мягкой кистью и масляными красками. Завершенная роспись покрывается тремя слоями светлого лака и полируется до зеркального блеска.

Это так, для общего развития.

Интересно другое.

Жостовское искусство – традиционно. Сюжеты определены, причём определены жёстко. Именно по ним идёт идентификация. Любое отклонение – и как ты поймёшь, что это Жостово?! Поэтому изо дня в день, из года в год художник рисует одно и тоже. Казалось бы. В том-то и парадокс, что он никогда ничего не повторяет. Точный повтор рисунка исключён и исключён категорически. Много в мире есть жостовских подносов, но нет ни одного одинакового!

Копия возможна, но лишь приблизительная. Беглым взглядом обыватель должен сразу определять, что перед ним жостовский поднос, а специалист – что автор Иванов, Петров, Шварцман… Ну, и как вы прикажете это совместить? Как совместить вековую традицию с моей индивидуальностью? Как совместить тоталитарную несвободу со свободой личности?

Вопрос, конечно, интересный.

Решил на него ответить и увлёкся. Стал творить.

Анютины глазки, календула, мальва, золотые шары и репейник – вошли в моё творчество. Долгим путём брёл я на работу поздней осенью и собирал всё цветочное. А потом рисовал, рисовал, рисовал. В разных ракурсах, при разном свете. Но ничего не получалось. Ценного не получалось, фигня всякая. Не нравилось мне это…

К зиме я понял бесперспективность усилий и свернул в сторону. Нужен стандартный сюжет – пусть будет стандартный сюжет. Хотите незабудку – будет вам незабудка, георгин – вот вам георгин. Буду как все, что не страшно – индивидуальность моя всегда прорвётся автоматом. Понятно, что рисовать, как МарьИвановна, я не могу. Мой тюльпан будет моим тюльпаном. Никто другой не нарисует его так, как я. Лучше, хуже, но не так! Поэтому в плане сюжета я стал консерватором. Новаторство моё состояло в другом – в колорите.

К весне я был уже спецом в жостовской живописи. Я понял силу символизма, не символизма начала 20-го века, кипящего в умах тогдашних художников, поэтов и критиков. А народного символизма.

По настоящему я такой символизм познал позже – в путешествиях по Чукотке, Якутии, Алтаю и Африке. Он – в орнаменте. Смотришь – набор линий. Пожмешь плечами и пройдёшь мимо. А друг твой тунгус падёт на колени и начнёт молиться. Оказывается, это не просто орнамент, а атрибут богов, вернее – конкретного бога. Или возьми орнамент на юрте – он ведь несёт мощнейший информационный заряд. Пожелание долгой счастливой жизни, многих детей, защита от болезней, врагов и сглаза. Каюр наш Афонас одевал куртку и сходу получал в глаз от соплеменников. И то правда – орнамент на куртке был для них оскорбителен. Нам не понять, но народу смысл ясен. У символизма древние корни.

Так вот, тут тоже имел место символизм. Подносы наши не были абстракцией, натюрмортом класса искусство для искусства. Нет! Они несли смысловую нагрузку, понятную и художникам и окрестным покупателям. Этот поднос – для свадьбы, этот – к крестинам, тот – больному. Для меня – цветы и цветы, а для них – руководство к действию. (Сейчас символизм букетов утрачен. Недавно наблюдал как в московском универсаме тётка себе на день рожденья купила поднос для похорон). Сначала я думал, что символизм сидит во флоре. Типа бессмертник к Рождеству, подснежник – к Пасхе. Но нет, дело в другом.

Народ ориентировался по колориту!

Цвета подноса имели значение. Цвет - он тоже символичен. Не для ума - для психики. Возьмите живопись. Белый, красный, зеленый, черный и голубой – цвета религиозного западноевропейского искусства. Католик знает: белый цвет - чистота и непорочность, красный - кровь святого, зеленый - надежда на бессмертие души, голубой - печаль. Тут академий кончать не надо. В русской иконописи цвет золота отражает идеи рая, он - символ истины и славы, непорочности и нетленности - несёт идею очищения души. Красный цвет - кровь Иисуса Христа, истинно радеющего о спасении рода человеческого, символ пламенности, огня и жизни. Пурпур в Византии - императорская власть. Голубой – созерцательность - цвет неба и горнего мира. Зеленый - надежда, обновление, юность и райский сад. Белый цвет у славян символизировал причастность к божественному свету. Различные цвета означают радость и горе, жизнь и смерть.

Но и это не главное. Главное – сочетанье цветов.

Цветовая гармония – ключ к познанью, к упорядоченью хаоса, к взаимосвязи разного в целом. Согласуй цвета между собой, найди пропорциональность площадей цветов, уравновесь их, найди созвучия оттенкам – возникнет красота, и красота со смыслом. Помните картину «Ночное кафе» Ван Гога? Столкновенье контрастов нежно-розового с кроваво-красным и винно-красным, нежно-зеленого и веронеза с желто-зеленым и жестким сине-зеленым, создало атмосферу адского пекла. Цвет бледной серы отразил демоническую мощь кабака - западни. Здесь люди гибнут, сходят с ума, идут на преступленье.

Именно организация цветового пространства подноса определяет настроение его владельца, толкает к целевому использованию бытового предмета. Для чаепития, естественно. Но для чаепития в честь чего? Рождения ли, тризны ли…

Итак, я сосредоточился на формализме, т.е. на цвете и колорите. Дело пошло. Мне нравилось самому и нравилось другим. Подносы мои уже не браковали, а принимали к продаже и просили ещё. Но интерес к живописи у меня стал снижаться, пора было поступать в МГУ, да и женщины занимали меня всё больше и больше, отвлекая и от науки и от искусства.

Вокруг меня было много девушек, очень много. При дефиците мужчин. Казалось бы – выбирай любую, и вперёд. Как бы ни так! Пока я размышлял о судьбах науки и искусства, да рассеянно озирался вокруг, потенциальный гарем сгруппировался, всё обсудил (кое-кто даже подрался) и выдвинул кандидатку – хохлушку еврейских кровей, Татьяну Хорошенко. Она мной и занялась. В том смысле, что мы стали ходить на танцы в Дом культуры, имени Карла Маркса (в просторечье – в Карлушу). Маленькая, пухленькая, смешливая Татьяна была в моём вкусе, я с удовольствием обучался азам любви.

Но глаз мой, однако, косил налево.

Привлекла меня Ольга, своей длинноногой породистостью, строгой принципиальностью и низким голосом под баянный распев. Увы, меня она не замечала. Ей нравился местный дебошир и пьяница Герман Ким. Нравился – не то слово, она была в него влюблена. До потери пульса! Он вроде отвечал взаимностью, по крайней мере, при большом желании так можно было трактовать его выкрутасы. Дело медленно, кружным путём, но двигалось к свадьбе. И, вдруг, оказалось, что женится он на шалаве Светке, подмалёвщицы из нашего цеха. Ольга была убита. Её не стало. Придя в цех, она клала голову на заготовку подноса, и пребывала так всю смену.

Я не сразу врубился, но когда дошло, решил помочь несчастной влюблённой (себе во вред, кстати). Собрался, поднапрягся и начал писать спец. поднос – махровую сирень. Трудился долго, рисовал, стирал, подрисовывал и дорисовывал.

На смотринах (или помолвке, не знаю, как это называется) ей дали яблоко на подносе. Яблоко каталось кругами, потом спирально двинулось к центру. И по его следу всё ярче и ярче выступала роспись с мрачным лилово-фиолетовом колоритом. Из подноса пошли испаренья, кисть сирени перешла в гниющий череп, глазницы испустили тьму…

Светка отбросила поднос и выскочила из дома. Больше её никто не видел.

А я с живописью завязал.

Не нужна мне дьявольская сила, ни химическая, ни живописная.

3. ПОСТМОДЕРНИЗМ

«Надо мне, или не надо, но раз в год я хожу в баню» - так, кажется, начинается рассказ Зощенко. Аналогично, надо мне или не надо, но раз в год я хожу в Консерваторию. Точнее меня ведут. Подруги- ветераны достают бесплатные билеты, и мы идём. Задача моя важно отдать контролёрше билеты – мол эти со мной. Что делать? Надо отдуваться за всех мужиков до преклонных лет не доживших…

Конечно, весь репертуар можно скачать в Интернете, а потом дома без хлопот прослушать. Но живая музыка есть живая музыка. Опять же тётки просят.

Отчёго не посидеть в мягком кресле в зале с акустикой? Можно и посидеть, уравнение какое в уме решить, заодно и музыку послушать. По принципу: пойдём в баню, заодно и помоемся.

Я удобно расположился на полупустом ряду, вытянул ноги и стал слушать, как пианист с оркестром перепираются. Программа была шлягерная: первое отделение – четвёртый концерт Бетховена для фортепьяно с оркестром. Музыка красивая и легендарная. Сам композитор писал о ней что-то вроде: «Из пламени энтузиазма вырывается мелодия, задыхаясь, я преследую её. Мне удаётся догнать, но она снова улетает. Она исчезает, она погружается в глубокую пропасть, где бушуют страсти. Я снова настигаю её. Я схватываю её с наслаждением, сжимаю в своих объятиях, и ничто больше не может разлучить меня с ней. Я умножаю её разнообразными превращениями, и вот я торжествую победу». Странно, как такую вещь мог написать абсолютно глухой человек. А, может, только глухой и мог? Не о физической ли немощи человека печально жалуется в Andante солирующий рояль? Жалуется без отклика – суровые, сумрачного тембра реплики струнных обрывают сей ропот. Удивительно, что в среде музыкантов этот концерт считается дамским.

Пианист играл раскованно, тонко, наполнено и одухотворённо. Решая сложные технические задачи он дал волю свободе и импровизации. Его педализация оправляла Бетховена к импрессионистам. Оркестр был не только ритмически точен, но и драматургически выразителен. Мне нравится интеллектуализм, т.е. целостный взгляд на сложносочинённое творенье, нравится, когда есть чувство ритма – рельефного и пластичного. Хорошо когда ритм музыки созвучен нашей речи, тогда он подчёркивает контрастную динамику, для бетховенской музыки весьма характерную.

Слушая концерт, я размышлял, стоит ли соглашаться с известным определением композиторских стилей: Моцарт- сад; Шуберт – лес; Бетховен – горный хребет. Решил, что стоит.

Музыка продолжалась, и чем дольше она продолжалась, тем яснее мне становилась, что я её где-то слышал. Конечно, четвёртый концерт я знал, так что, не в этом дело. Дело в том, что я его слышал где-то при каких-то странных обстоятельствах. Можно сказать – при особых обстоятельствах. Но где, когда?!

Я обвёл взглядом зал, что делал неоднократно. Ряд портретов композиторов слева и ряд портретов справа. Нарисованы на щитах. Тут что-то щёлкнуло в голове, эти медальоны и музыка соединились, и я вспомнил! Вспомнил то, что должен помнить вечно: поднос в полёте.

…Дело было давно, очень давно, аккурат пятьдесят лет тому назад. Работал я тогда в артели «Металлоподнос» в Жостове. Сначала был разрисовщиком, т.е. расписывал подносы по эталонам, а потом стал художником, т.е. рисовал свои сюжеты. Кое-кому они нравились.

Кое-кто, т.е. Татьяна Хорошенко, тоже художница, любила творить, сидя у меня на колене, предусмотрительно отставленным в сторону. Нас объединяло многое, мы только что закончили школу, собирались поступать в МГУ (я - на химический, а она – филологический факультет) и обожали обниматься. Одну руку я просовывал ей под свитер, сдвигал бюстгальтер, обнимал грудь (всегда левую) и играл с соском. Она не замечала, не реагировали и все вокруг. Я имею ввиду коллег по цеху – т.е. батальон тёток.

Рисуя, мы болтали. Обсуждали прочитанное, события в стране, управляемой волюнтаристом Хрущёвым, сочиняли частушки для самодеятельности, иногда спорили о живописи. Но особенно нам нравилась игра в каламбуры. В плане: «Пусть всё будет калом бурым, лишь бы было каламбуром». Понятно, что начинали мы со слова «поднос», в смысле «сунь под нос». Потом пошли дальше. Ре-сто-ран заменили на до-двести-увечий, до-сви-Дания, на до-сви-Нью-Фаундленд. Зачем «рисковать», т.е. «рис ковать»? Не лучше ли его сварить и съесть? Когда кто-то сказал: «Я скотом торговал», мы удивились: «Как ты был не один? Ты торговал с приятелем Котом?». Ну и классика, кончено. «На балконе ходят? Ходят. Как, разве кони ходят на бал?!». Мы этим сильно увлекались, но окружающие сердились.

Итак, одной рукой сжимая тонкий (ну, не совсем тонкий, дама была пухленькой) стан, другой я расписывал поднос. Нам его приносили уже сформированным, с завальцованными краями и трижды покрытым лаком. Начинал обычно я. Тут тонкий момент. С одной стороны нужно было неукоснительно следовать традиции. Жостовская живопись должна быть именно жостовской живописью и ничем иным. Требуется букет, большой цветок в обрамлении мелких, рисунок объёмный, вырастающего из чёрного фона. С другой стороны, не должно было быть никаких копий, никаких повторений. Нужно выбрать конкретный вариант из бесконечного моря мотивов и образов.

Начинал я, естественно, с замалёвки. Разбеленными красками намечал общий силуэт композиции, расположение основных цветовых пятен. Затем отправлял поднос на сушку в печь. Это было время творческого отдохновенья. Рука моя непринуждённо падала вниз, пробиралась под юбку, целясь на клитор (о существовании его я тогда ещё правда не знал). Попытки мои всегда пресекались, и рука возвращалась на грудь. Поднос мне возвращали, и я переходил к тенёжке - на просохший замалевок лессировочными красками накладывал тени. Букет погружался в глубину тона. Далее шло основное – прокладка - плотное корпусное письмо. Плотные краски уточняли и высвечивали формы букета.

Затем я передавал поднос Татьяне. Она была мастером бликовки. Накладывая блики, она выявляла объём и свет, завершала лепку форм. В ходе чертёжки она быстро и легко очерчивала лепестки, листья, семена и другие мелкие детали. Завершала письмо привязка – тонкие травки и усики объединяли букет в единый образ. По борту подноса золотой краской наносили орнамент. Узор, состоящий из ритмически упорядоченных элементов, нёс важную декоративную, смысловую, и даже мистическую нагрузку. Для тех, кто понимает, естественно. Татьяна обожала симметричное «геральдическое» построение узора, объединяя элементы волнистой линией или побегами растений.

Обычно мы работали сами по себе, никому не подчиняясь и ни к чему не приспосабливаясь. Свободны, как птицы. Но иногда поступали заказы. Однажды сделали партию для Туркмении, где не было никаких цветов, а повтор (раппорт) чередующихся элементов орнамента задавал сплошное «ковровое» развитие рисунка. Другой заказ был северным, кажется из Эвенкии. Пришлось нам учесть, что искусство не только способ самовыражения, но и способ адаптации, обеспечивающей выживание в трудных условиях. Для северян опасно применение ненапряженных неярких цветовых сочетаний, царствующих в европейском искусстве. Блёклые тона не соответствуют тому жизненному тонусу повышенной энергии, который должен поддерживаться в условиях Севера и которому соответствуют цвета яркие, контрастные. Мы и рисова яркие и контрастные цветы. Не знаю уж как они понравились эвенкам, но мы старались.

Работая на другие народы, чуждые нам по духу и культуре, мы начали с Таней дискуссию о символизме. Начали мы её между собой, но она увлекла нашу бригаду, потом цех, а потом всю артель. И кончилась трагически.

К чему может привести мирный разговор об электричестве?

Уже орнамент, при всей его декоративной стилизации, несёт смысловое, магическое значение. Это было известно ещё первобытным людям - символы и эмблемы присутствуют в наскальных росписях. Что ж говорить о цветах-букетах? В них магии, поди, побольше будет. Здесь, как и в любом символизме, посредством символа выражаются интуитивно постигаемые сущности и идеи. И не только смутные, изощренные чувства и видения в духе Шопенгауэра, Ницше, Вагнера, Врубеля и кого-то там ещё, но и простых чувств простого человека. Причём в символизме связь между смыслом и образом идёт не по сходству, типа лев – сила-власть, как в аллегории, а по цвету, колориту. «Чёрная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви».

Символ придаёт осмысленность картинке, несёт в мир некую идею. Чем и опасен. Но еще опасней – магическая сила колорита. Колорит прямо нацелен на глубины сознания человека. Он не нуждается в посреднике типа разума. И действие его эффективно – от цветовых бликов можно сойти с ума. Что случалось неоднократно. Сирень, к примеру, свела с ума художника Врубеля и поэта Эдуарда Багрицкого.

Сразу возникает вопрос: символизм понятный русскому и, в каком-то смысле безопасный ему, будет ли понятен эскимосу, индусу, арабу? И будет ли он безопасен для них? Не будет ли он воспринят ими как инфекция с пандемией душевных болезней? Не войдёт ли в конфликт магическая сила христианского орнамента с мощью мусульманского? И если войдёт, то кто победит?

Татьяна вертелась у меня на колене, размахивая кистью и поливая всю округу краской. Если мы выходим со своими подносами на международный уровень, то может и цветы, и орнамент, и колорит сделать усреднено интернациональным (космополитическим)? Или оставить его как он есть - русско-народным с немецкими корнями?

Вопрос!

Занимавшие нас двоих искры абстрактных идей неожиданно упали на сено-солому. Побежал огонёк и сарай вспыхнул.

Дело в том, что в артели шла застарелая борьба, то затухавшая, то вновь разгоравшаяся. Боролись две армии художников. Одна представляла местное, классическое направление. Они создали и художественно оформили жостовский брэнд. Именно этим художникам своей славой обязаны наши подносы. Им противостояла армия новаторов, пришлых московских художников. Чего только они не предлагали. И жанровые сценки, типа любовники на лавочке, или семья за самоваром, причём и в духе передвижников, и в духе примитивистов, и пейзажи, в том числе индустриальные, и советскую символику, включая звезды-серпы-молоты. Даже абстракции и сюрреализм пытались внедрить. Ничего не вышло, победили консерваторы. Цветы остались.

Но эта застарелая тяжба касалась тематики росписи. Теперь, благодаря нам с Татьяной, борьба пошла по линии цвет-колорит. По линии символизм, мистика, магическая сила.

Вот тут-то и активизировался Иван. В принципе, он был пришлым художником, но жил здесь давно, и числился у нас главой худ совета. На первых порах именно он пытался внедрить новую тематику. Его отшили, он затих. Единственным его достижением были подносы, прибитые на двери туалетов. На женском – пролом в скале с дальнем пейзажем, пересекаемый вертикальной молнией, на мужском – таран на шарах-колёсах с крылышками. Символы его были понятны всем, даже детям. Туалеты никто не путал.

Ходили слухи, что он то ли масон, то ли скрытый фашист, то ли просто постмодернист. Последнее было вернее. Он считал, что стилистическое развитие искусства окончилось. Живое и мёртвое равны (стилистически, естественно). «Бог умер», - прочёл он у Ницше, и поверил. «Сумерки кумиров» ведут к сумеркам цветов. Страх смерти требует воскрешения. Всеобщего физического воскрешения ранее живых, теперь, однако, мёртвых. Именно на это должна быть направлена деятельность пока ещё живых. Интересы мертвецов надо защитить, пусть даже в ущерб живым. Эта философия уничтожения жизни прямо вырастала из его боязни смерти. Человек утратил Бога и теперь хочет заградиться от страха - ракетами, цифрами, словами, рисунком. Базовая идея, несомненно фашистская (не в плане нацизма, или там национал-социализма, а от «fascio» - пучок, связка, соединение; то есть «собор», «солидарность») призывала к единению мёртвых и живых. Не знаю, читал ли он «Философию общего дела» Николая Федорова, слыхивал ли он о семантической утопии Хлебникова или космической утопии Циолковского, но «аналитическое искусство» Филонова - с его собором «коровьих морд» – он обожал.

Не ясно, как эта философия совмещалась с его членством в коммунистической партии (большевиков), но как-то видимо совмещалась. Может это и есть единение, единение глубоких идей.

Но переносить живопись Филонова на поднос он не собирался, искал своё. Не простое дело, попробуй выразить цветиками-лютиками идею солидарности, тем более фашистскую идею единения мёртвых и живых, перед лицом страха смерти, к тому же. Будь вы трижды модернистом, или даже постмодернистом…

Иван был активен, он пробовал сам, приобщал к своим идеям сообщников, крестя их в свою веру. Круг его соумышленников ширился. Особо успешным было привлечение Ильи Крестовского, самого талантливого из нас. Если кто и способен был, внедрить постмодернизм в жостовское искусство, то именно он.

Однако одновременно возник рокот протеста. Художественный люд, в целом, был недоволен. Отходить от привычных канонов никому не хотелось. Тем более, что парторг наш Иван, начав с идейной дискуссии, перешёл на личности. Он стал регулярно собирать парбюро (из 130 работников нашей артели, партийными были восемь, а в партбюро входило четверо) и «прорабатывал» одного за другим, кого - за лень, кого - за пьянку, кого – за блуд. Боясь увольнений, многие каялись. В реальных грехах и мнимых. Обещали нести искусство в массы чистыми руками и с чистым сердцем.

Коллектив начал делиться на прошедших партийную чистку и добровольно покаявшихся постемодернистов, и мучеников – староверов.

Не ясно, к чему бы это привело, появились ли бы у нас подносы с фашистским (в плане солидарности живого с мёртвым) букетом, но Иван перешёл от народа к начальству. Он призвал к покаянью Антипова, главу нашей артели. Этот Антипов, имея жену Арефьеву (между прочим, дочь главы Мытищинского райисполкома), увлёкся Ириной – женой свого брата. Такого безобразия Иван потерпеть не мог. Тем более, что сами братья, их общая дама, и дочь жены Серафима работали у нас. Он обличал Антипова и на проф.собраниях и на парт.собраниях. Потом организовал народный суд. Начальник терпел - Иван был талантлив, зараза. Народ был обязан ему заработком и в обиду б не дал. Но Арефьевой всё это не нравилось. Сильно не нравилось.

Тут случился праздник – столетие артели. Собрание, концерт худ.самодеятельности, банкет с выпивоном, танцы-манцы. Всё, как у людей.

Каждый выделывался, как мог, но особенно выделялась Серафима – в танцах она превзошла всех. Антипов расчувствовался, пустил даже слезу.

- Проси, что хочешь, - неосторожно предложил он.

Сара рванула к матери, узнать, что ей желать надо.

- Пусть уберёт Ивана, - сказала товарищ Арефьева.

- Убери Ивана, - сказала Серафима Антипову. …

Через день, 11-го сентября у нас случилась авария. Мы трудились, как обычно. Сплетни утихли – слушали музыку: по радио передавали четвёртый концерт Бетховена для фортепьяно с оркестром. Заслушались, и не заметили, как полировальный круг раскрутился до аномально больших скоростей, поднос с него сорвался и пронёсся над нашими головами. Визжа, как осколок снаряда, он вонзился в горло Ивана. Голова его отделилась от тела и оказалась на подносе, вбитом в стену, как полка. Мы онемели. Первой опомнилась девушка Сара. Она подбежала к Ивану, выдернула поднос из стены и понесла голову на блюде в контору, к матери. Ирина вскрикнула от радости и ужаса, но приняла поднос с подарком. Иван стоял на своём – продолжал изобличать распутницу. Ирина схватила булавку и воткнула её в злобный язык. Иван умолк.

Голова его успокоилась на подносе, разлившаяся кровь образовала узор.

Постмодернистский колорит предвосхитил всеобщее воскрешенье.

4. ОСТАНОВИСЬ, МГНОВЕНЬЕ !

Газик бодро бежал по тракту. Конечно, бывали эксцессы: то в немыслимом прыжке через колдобину он вырывал из рук руль, то не давал включить передачу, то распахивал дверь на повороте и она царапала асфальт, то зависал над пропастью, то прижимал к скалам, грозил отпустить тормоза, и т.п., но, в целом, вел себя вполне, вполне прилично. Майма была далеко.

Мы шли на Мультийский перевал. Внизу, в щели пропасти, блестела Катунь. На противоположной стороне - стена гор с острыми заснеженными вершинами. Закат, смена красок. Колорит запыленной дороги, грязно-зеленой тайги с бурыми проплешинами превратился в волшебное фэнтези. Все вокруг фосфоресцировало в лилово-фиолетово-малиновых тонах, приглушенных дымкой. Рерих-Кэнт – в одной экспозиции.

Реальный мир в нереальном обличии.

Я остановил машину, сел на подножку и окунулся в тишину засыпающего мира.

Солнце опустилось и стало сканировать хребет. С удивительной скоростью срезало оно одну вершину за другой. Лазерный луч иногда исчезал за горкой, освещение гасло, но затем свет бил в глаза и все вокруг вспыхивало золотом, расплавленным золотом, выплескиваемым из ковша мартеновской печи. Прикольно! Не уж-то, Господь сотворил все это ради меня одного?! Я выхватил из планшета походный дневник, и стал авторучкой фиксировать пейзаж. Мгновенье прекрасно, остановим его, сохраним, поделимся...

Я быстро рисовал, фиксируя чудо. Ручка, как шальная, бегала по бумаге, кадр наползал на кадр, менялась среда, менялась и картинка. В потном валу вдохновенья, я рисовал, черкал, штриховал. Торопился за солнцем.

Светило упало за гору. Стало темно, в кабине засветилась приборная доска. Я посмотрел на вырванный листок. Серая бумага в простую линейку вся вкривь и вкось исчеркана черными чернилами. Паутина линий покрывала кляксы с разводьями. Мазня трехлетнего ребенка. Где запечатленное чудо природы, где мастерство, где вдохновенье?

Я скомкал листок и запустил комком в ближайший кедр. Сжал руль, нажал на газ. Джип брезентовый взвыл, мы понеслись.

Нас ждала Ташанта.

5. РУССКИЕ В ПАРИЖЕ

-Ну, и пьют во Франции!
-Кто? Французы?
-Нет, мы!

Еще в Москве я решил, что один вечер проведу во французском ресторане. Средств на регулярный процесс не хватит, но на раз деньги есть. Однако найти французский ресторан в Париже оказалось не тривиальной задачей. Совсем не тривиальной! Каких только нет: китайские, турецкие, греческие, русские, еврейские, арабские, любые, кроме французских. Набрел таки на один аж у Булонского Леса. Спускаюсь в полуподвал, толкаю дверь и оказываюсь в узком коридорчике. Первого кого вижу – натурального француза в форме официанта. Поднос с посудой - на ковре, сам стоит на коленях, ощупывает стенку. Сосредоточен и деловит.

-На работе нажрался, зараза, – сказал я ему, осуждающе, - Францию позоришь!

Он не обратил на меня внимания, задумчиво водя пальцем по штукатурке.

Я обошел его сторонкой и попал в зал. Там дым стоял коромыслом.

Приглядевшись (и принюхавшись) я разобрал знакомый силуэт: Овсеенко, известный художник, почти приятель. За длинным столом с ним сидела группа товарищей, двоих из которых я где-то видел. Вспомнил! Партбюро Союза художников в полном составе. Вот так встреча!

Ранее я полагал, что во французском ресторане ужинают французы. Наивняк! Французы, конечно, пьют и немало (по крайней мере - они так считают), но в основном - в кафе (или в китайском ресторане, где подешевле), наши – пьют много (немало и много - вещи разные) и, конечно, во французском ресторане. А где ж еще? Не чайхане же сидеть! Да и дёшево получается: закажи бутылку вина на всех, а потом из-за пазухи (не вынимая!) заливай фужеры припасенной водкой, подкрашивай ее вином и пей, смакуя. А просто так ставить Белую Головку на стол нельзя – вышибут. Понимать надо. Странно другое: из СССР никого не выпускают (сам еле выбрался), а все рестораны заполнены русскими. Откуда берутся?!

После приветствий, поцелуев и похлопываний, я хлебнул ерша (коктейль, называется) и поинтересовался:

- Официант в коридоре – ваша работа?

- Наша!

- Уберите с прохода, а то скандал будет, мужик работы лишится.

Так и случилось. Из коридора донеслись шум и крики. Тут Овсеенко вскочил, и исчез. Через минуту он появился с отдувающимся толстяком, с руками типа мельница ветреная. Подтащил поближе и представил меня:

- Знаменитый ученый, сверхсекретный инженер. Изобретатель атомной и водородной бомб, и баллистических ракет к тому же. Первый (и последний?) раз за границей. Вам дико повезло, светило науки приветствует вас!

Я скромно потупился, достал из-за пазухи бутылку Столичной (не волнуйтесь и не жалейте – во второй пазухе у меня была еще одна), разлил в стаканы для минералки.

- Выпьем на брудершафт! – провозгласил я.

Владелец не знал ни немецкого, ни понятия братства. Ему объяснили.

- Я не могу, - струсил француз.

Ему еще раз объяснили, что такое смертельная обида, и что значит: «Ты меня уважаешь?!»

Мы скрестили руки, поцеловались и хватили по стакану.

Через три минуты хозяин стоял на коленях в коридоре рядом с официантом и задумчиво водил пальцем по стене.

Мы же продолжали пир. Надо отдать должное толстяку. Через час он слегка очухался, и прислал нам бочонок вина. Ответный презент. Француз, видимо, полагал, что нам бочонка надолго хватит: и тут попьем и в гостиницу утащим. Но мы не стали откладывать вдаль и надолго – буль, буль и бочонок пуст. Тут-то нас и потянуло по местам бордельной славы.

Даешь ночной Париж!

Я уже знал, что в отличие от Амстердама, секс-туров и секс-экскурсий в Париже не проводят, и плотские наслажденья каждый ищет самостоятельно. Куда податься жаждущим вкусить запретный плод? Мы обратились к вышибале. Тот развил необычайную энергию и тут же предложил на выбор несколько «массажных салонов», пообещав (за небольшое вознаграждение, разумеется) обо всём самолично договориться с «хозяйкой». Обычный дом, обычная дверь. После условного стука (как в детективе!) дверь открыла дородная тётка. Она удивилась: «Что господам угодно в столь поздний час?». Мы объяснили. Удостоверившись, что наши намерения вполне серьезны, она предложила «посмотреть товар». На крик хозяйки «Анита! Натали! Жанет! Бали!» из боковой двери выплыли четыре «грации». Две худощавых брюнетки, крашеная блондинка с пышными формами и одна негритянка - стандартный набор. На лицах девушек читалась нескрываемая скука. Хозяйка включила магнитофон. Под звуки французского шансона «гетеры», натянув на лица соблазнительные улыбки, призывно покачивали бёдрами и поводили плечами. Овсеенко остановил свой выбор на негритянке, показав на нее пальцем. Я польстился на пухленькую блондинку, груди которой выпадали из майки. Хозяйка тут же выключила магнитофон и потребовала денег. Мы расплатились и разошлись по комнатам. 1 тайм – 30 минут.

В комнате никакой кровати не оказалось – стоял только узкий длинный стол, похожий на хирургический. Сверху обит дерматином, как в спальном купе. Девица помогла мне снять штаны, уложила на спину и удалилась. Не успел я рассмотреть потолок, как она вернулась. Глянул я и обомлел: она была одета с ног до головы. Комбинезон (как сухой гидрокостюм!) скрывал и груди и бедра. Вообще ни одного открытого кусочка кожи. Вот это защита! Первым делом она заложила мои руки мне же за голову и наказала их оттуда не вынимать. Я думал процесс начнется с минета (все же французская любовь – именно французская, и где же ею заняться, как не во Франции?!). Но девица отстегнула у себя между ног полоску ткани, образовав небольшую форточку в районе пиписьки), после чего уселась на меня, оседлав, как лошадь. Понял я, почему стол должен быть узким. Улыбаясь чему-то своему, она стала елозить на мне вперед – назад, иногда подпрыгивая вверх-вниз. Как только член стал проявлять какие-то признаки жизни, она легким движением упаковала его в презерватив. Теперь можно было ускорить процесс. Схватив свисающий кончик презерватива, девица стала резко трясти его во все стороны. И без того смущенный необычностью обстановки, мой бедный крантик, потерял всякую ориентировку в пространстве-времени и категорически отказался участвовать в процессе. Он печально сник. Дама скучающе посмотрела на него и слезла.

- Ну, ничего! Бывает! Приходите еще!

Весь процесс занял 7 минут. Умеет же кто-то зарабатывать деньги. Но фига с два я еще раз к вам забреду!

Я подождал художников, которые тоже аномально быстро покидали комнатки. Все были задумчивы и смущены. Но мы хлебнули водяры и продолжили путь.

Вокруг площади Пигаль яркораскрашенные жрицы любви бросались на прохожих. У большинства из них вид был... Одним словом, не красавицы. Тетки назойливы до предела, буквально за грудки берут. Отделаться от них можно только показав пустые карманы. Неожиданно на авеню Фош мы обнаружили настоящих богинь. Красивые, высокие, ухоженные! Язык не повернется назвать таких проститутками. Товар для богатеньких Буратин.

Поплутав по темным улицам, мы вновь оказались на площади Пигаль, где что ни дверь, то вход в стриптиз-клуб, стриптиз-бар, варьете. На входе владельцы: арабы или негры. Яркие огни, музыка и вопящие во всю глотку зазывалы: «Лучшие парижские красавицы, настоящий французский стриптиз и прочие радости жизни!». Нас не купишь! Мы заскользили мимо. Но тут был брошен главный козырь: «Всё, абсолютно все бесплатно! Просто зайдите внутрь - посмотрите представление, а еду можно не заказывать». А вот это выше нас. Как пройти мимо «халявы»?! Мы двинули по винтовой лестнице...

Действительность оказалась так себе (комси-комса, кажется). Полупустое помещение, две-три потрепанные девицы - жалкая пародия на стриптиз. Каждые три минуты к нам приставал официант: «Не желает ли мсье что-нибудь заказать?». Не желает! Пятнадцати минут пребывания в подобном заведении (а раньше уйти не дали) нам хватило, и мы попросились наружу. Вот тут-то громадный месье «негритянской национальности» объявил: «Пардон, но вы не оплатили счет». Счет вручили каждому. 50 франков за бокал шампанского (которого мы и в глаза не видели). Крупно повезло, могло быть хуже.

Везде жлобы, везде прохвосты…

6. ИСПЫТАННЫЙ МАРШРУТ

Художники, которых я случайно встретил в Париже, пригласили меня прокатиться по Франции. Кто бы спорил!

Ночью мы катили в автобусе, днем ходили на экскурсии. Довольно утомительно. Решили сделать дневку, отдохнуть, помыться, побриться, ну и выпить спокойно, естественно. В нашем распоряжении оказался загородный отель, бывший замок, по-видимому. День мы приходили в себя, бродили по залам, гуляли в осеннем саду. А вечером решили отметить мой день рожденья. Собрались в «номере» художницы Инессы. Три комнаты и каких! Постель по площади равна моей московской квартире. Очень хотелось использовать ее по назначению, но сразу неудобно. Кругом зеркала, даже на потолке. Специально для извращенцев.

Тут мы и загуляли. В гостинице, конечно, был ресторан, да кто туда пойдет. Дорого, и во всю мощь не развернешься. А у нас с собою было: водки заначка, пара бочонок местного вина, консервы российские. Кружки, фляги, кипятильники – все, что нужно россиянину за границей. И начался пир.

Пили, мы пили, сбегали за добавкой, и опять пили. Дамы притомились, но чай сварганили. Схватили роскошную хрустальную вазу (богемский кристалл, не иначе), налили в нее воды, всунули в нее кипятильники, да и забыли. (Я уже, кажется, упоминал, что утомлены были). Короче, в разгар веселья, когда мы уж за грудки друг друга брать стали, Бах!!!, ваза взорвалась, осколки полетели, как шрапнель, зеркало лопнуло, кипяток отслоил фанеровку.

Абзац!

Утром стали думать, что делать. Расплачиваться ведь надо. Попытались было скинуться – куда там. На чашку не хватит, не то, что на вазу хрустальную. Не говоря уж о резном трюмо красного дерева. Решили звонить в посольство. Форс-мажорное обстоятельство, пусть заплатят, потом спишем за счет членских взносов Союза Художников. Было, однако, грустно.

Но тут вовремя появилась переводчица из эмигрантов, пообещала поговорить с владельцем и все устроить. И действительно, нас вежливо проводили из гостиницы, посадили в автобус, пригласили приезжать еще.

Отъехав на знатное расстояние, мы поинтересовалась, как она загладила грехи наши. Оказалось – просто. Она сказала, что мы готовы за все заплатить, уже все согласовали с посольством. Но! Если, какие-то деньги будут потрачены, то русские туристы меняют маршрут и больше никто из наших никогда сюда не явится. Хозяин быстро просчитал последствия. Ремонт за его счет, лишь бы русские гостили тут и впредь.

Так владелец замка лишился сверхприбыли, ограничившись реальным доходом и перспективой. А мы еще раз осознали, как важно правильно вести себя за границей.

А ты, художница, чай захочешь - суй кипятильник в дюралевую кружку, а не в хрустальную вазу! Даже, если устала...

7. ОБРАЗ

К старости бабка Матрена осталась одна. Было у нее когда-то три сына, но двух забрала война, а третий в возрасте 15-ти лет сгорел вместе с избой. Матрена его особенно отличала и очень убивалась, что не может на него посмотреть, с ним поговорить-пообщаться. Даже карточки не осталось.

И вот однажды в деревню приехал художник. Московский, Овсеенко фамилия. Он бродил по округе с плоским ящиком, иногда открывал его и, присев на ближайшую кочку, рисовал покосившуюся скирду. Выходило очень похоже, но бесполезно. Мужику явно нечем было заняться.

Тут-то бабка и догадалась. Она собрала десяток яиц, творог, сметану и, прихватив крынку молока, отправилась к москвичу. Там, низко поклонившись, она подошла к столу, разложила на столе снедь, и предложила:

- Нарисуй мне погибшего сына.

- Фотокарточка есть?

- Нет! Ничего нет!

- Как же я его нарисую?! Я же его никогда не видел.

- Ты художник? – спросила Матрена.

- Да!

- Тогда рисуй! Художник задумался.

- Хорошо! Но расскажи мне, какой он был, как выглядел, что носил.

- Рыжий он был, обожал красные рубашки, играл на гармошке. Особых примет не было, а может и были, забыла я. Но ты рисуй, ты ж говоришь, что художник.

Проводив бабку, Николаев нервно походил по зале, потом подошел к мольберту, установил кусок картона и стал быстро писать. Через некоторое время материализовался кусок избы, завалинка, на которой сидел рыжий кудрявый парень с гармошкой в руках. Садилось солнце, лениво текла мелодия, привлекая девок, и все еще было впереди.

Утром Матрена глянула, и упала на колени.

- Он! – только и сказала.

Теперь красный угол ее избы получил завершение: два ряда икон, а под ними, на столе, обернутый полотенцем портрет. Всем им и молилась бабка. Перед сном, закрыв глаза, она видела как живых Иисуса Христа, Деву Марию, апостола Николая и Василия – сына своего третьего.

8. ОТОБРАЖЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ

Художник Женя - коренастый, широкоплечий еврей. Одесский биндюжник по Бабелю. Рожа - в густой чёрной бороде. В Питере он известен хорошо. Я бывал у него в мастерской, занимавшей весь последний этаж большого дома, в центре города. Картины у него огромные – метров по шесть, если не ошибаюсь. Даже не понятно, как их вести на выставки. Изображали они вулканы, в разгар яростных извержений. Веяло от них какой-то революционной силой…

Мы познакомились с ним в камчатской экспедиции. По снежному склону гуськом пробирался отряд, замыкаемый мужиком со здоровым рюкзаком (полтора пуда красок) и огромным холстом на подрамнике. Издали – вылитый дельтоплан. Ветер трепал полиэтиленовую упаковку и пытался вместе с владельцем скинуть в пропасть.

С его творчеством я познакомился раньше. В зимнике на склоне вулкана Мутновского висит картина. Написана на деревянном щите маслом по всем правилам искусства (Дождь стеной, задержавший здесь экспедицию на месяц, - хороший стимул для творчества). «Ебля единорога с медведем» называется. Сильная вещь!

Его Картинны о буйстве стихии, на мой взгляд, вполне фантастические. В жизни такого не видел. На вопрос: зачем тащиться на Камчатку и преодолевать трудности, варя похлебки трудягам, если все одно фантазируешь? Он назидательно отвечал: «Работать надо на пленэре!». Выглядело это так.

Дождавшись перерыва в дожде-тумане, он устанавливал этюдник на склоне горы и предавался вдохновенью. Постепенно появлялся пейзаж. Симпатичный, но ничего общего не имеющий с действительностью. Работа была в разгаре, когда к Жене подходил начальник партии Юра (Сын известного художника и сам неплохо рисующий). Оглядев этюд, он задумчиво констатировал:

- Да, похоже!

- Что - похоже? - обеспокоено спрашивал Женя.

- Сопочка удалась, да и водопадик, как в натуре.

Вглядевшись в дело рук своих, художник хватал широкий скребок и, весь в ненависти к себе, стирал нарисованное. И начинал снова. До тех пор, пока уже и ехида Юра не мог не признать, что картина с натуры и сама натура ничего общего друг с другом не имеют. Дописывалось произведение искусства на базе в вагончиках, в плане изображавших букву Г. В одном торце устанавливался огарок свечи, в торце за углом - картина. И там, в абсолютной темноте продукт доводился до кондиции.

Вот это и есть - этюд на пленэре.

9. МИНИАТЮРА

Однажды в наш балок, расположенный по-над Дачном (вулкан Мутновский, Камчатка), вселился художник. В обличие от широкого и пузатого Жени, Славский - сухой старичок, одетый в нечто полувоенное (полу в том смысле, что на нем - военная гимнастерка, офицерские штаны, но телогрейка, валенки и ушанка вполне штатские). На гимнастерке был приколот орден Боевого Красного Знамени (орден серьезный, если кто понимает, это вам не орден Красной Звезды, или там Знак Почета). Когда-то – высшая награда СССР. Такой орден за здорово живешь не получишь – заслужить надо.

Мужик оказался скромным, о войне и тем более о своих подвигах не вспоминал.

Он был занят другим.

Целыми днями и в солнечную погоду, и в дождь, и в туман ползал он по склонам гор и собирал цветочки. Мелкие-мелкие, размером не выше спичечного коробка, с бутонами – булавочными головками. Это была настоящая охота. Иногда неделю ничего не попадалось. Удаче он радовался, как ребенок.

- Орхидея, - протягивал он мне что-то мелкотравчатое, без лупы неразличимое.

Добыв богатство, он начинал колдовать на столе. Игрался с цветком, вертя его так и сяк, то раскладывая на чистом листе бумаги, то ставя в патрон из-под мелкашки (вазы не было), то вешая вниз головой на гвоздь, то приближая к пыльному оконцу, то удаляя. Маленьким пинцетом расправлял тычинки-пестики. Иногда комбинировал несколько цветков, составляя икебану. Названий растений он не знал - ничто биологическое его не интересовало. Он ощущал биополе, испускаемое цветком. В основном – в видимом спектре естественно. После многочасовых усилий, расположив объект нужным образом, он доставал мольберт, размером с большую открытку, коробку с красками и кисти, с кончиками острыми, как у китайских писцов.

Думаете, после этого он приступал к работе? Ничего подобного!

Подготовив все, Славский выбирался на волю, садился на крыльцо и смотрел на зеленый склон и вообще на природу. Полировал взгляд, как он выражался. Важнейший момент творчества. Не дай бог, если сейчас в поле зрения попадет буровая, трактор, рация, или какая иная гадость, типа человек. Все! Работать он не может: взгляд отравлен. Начинай все сначала: утром отправляйся за новыми цветами, вновь отбирай, располагай и т.п. Мы знали это и старались не попадаться ему на глаза. Чтобы не оскоромить своим видом. Довольно паскудным, надо сказать.

Только впитав в себя природу, художник возвращался в полутемную комнату, и начинал быстро писать красками на дощечке.

Не всегда, но иногда случалось чудо. Возникала объемная картина, буквально излучающая свет, полная динамики и борьбы – мировая война цветов. Ни извержений, ни взрывов, а дух захватывает. Последний день Помпеи биоты…

В случае удачи, Славский давал нам посмотреть натюрморт. Мы молчали. Даже Барский, даже Юра.

На утро художник смывал скипидаром картину (этюдник-то один) и уходил на новый поиск.

10. ГРИБНАЯ ЛЫСИНА

Синее, синее поднималось, поднималось и падало.
Острое, тонкое свистело и втыкалось, но не протыкало.
Во всех углах загремело.
Густокоричневое повисло будто на все времена.
Будто. Будто.
Шире расставь руки.
Шире. Шире.
И лицо твое прикрой красным платком.
Василий Кандинский

Как-то меня пригласил на дачу художник Овсеенко. Дача располагалась в Мамонтовке на улице Ленточка. Большой дом, большой участок, холодная Уча, лес в запретной зоне водохранилищ, обеспечивающих Москву питьевой водой, всё располагало к ленивому отдыху. Дом постоянно был полон художниками, в основном наезжающими на выходные, но были и постоянные: Максим Чертов и Вадим Гельман. Вместе с Овсеенко они творили в хорошо оборудованной мастерской.

Числился я химиком, никто о моих подвигах на ниве декоративной росписи чего ни попадя не знал, ну и не надо! Тем более, что в конце восьмидесятых я ощущал себя скорее политиком – идеологом-создателем новой партии (или, если хотите, движения) анархо-монархизм. Хотелось мне режима абсолютной наследственной монархии (без царя Россия существовать не может) при абсолютной духовной свободе граждан, живущих в режиме анархии). Нам нужен строгий, заботливый отец (с одной стороны) и воля-вольная (с другой). Как это совместить вне неравенства Гейзенберга? Мне тогда казалось, что можно, ведь совместил же я когда-то диктаторский бренд жостовской живописи со свободным полётом колорита. Но о своих политических взглядах я молчал. Гулял себе по окрестностям Мамонтовки, заходя то на плотину в Акуловке, то в старинную церковь на Ярославском шоссе, а то – в подмосковную тайгу, что покрыла истоки великой реки Клязьма.

Был я химиком, профессором МГУ. Оно и хорошо.

В деятельность художников я не вмешивался, и уж тем более не критиковал их творенья. Упаси Бог! Картина, как ребёнок: что родилось, то родилось. Девочку в мальчика не переделаешь. Советуй, не советуй…

Овсеенко, как обычно, писал урбанистские пейзажи, то Парижа, то Пекина, не знаю уж, по памяти, или по фото каким. Максим ударился в сюрреализм, т.е. в мире аллюзий игрался с парадоксальным сочетанием форм в попытке совместить сон и реальность. А Вадим был абстракционистом. Различали друзей не стили и даже не годы (Овсеенко был пенсионером, Вадим - аспирантом, а Максим – приближался в возрасту Христа). Их различал авторитет в мире художников. Овсеенко – признанный мэтр, его картины покупала изредка Третьяковка, да и на международные выставки приглашали. Максима ругали, но картины покупали. А Вадима никто не ругал, и не хвалил. Его картины не замечали! Будто такого художника нет вовсе.

Вадим переживал. Типа: мне 26 лет, а я никто!!! В компании удачливых коллег он чувствовал себя неуютно.

Он, конечно, в своей Академии обучался теории живописи. Знал основы, но не врубился. Он искренне не понимал, как зритель воспринимает цвет, не знал воздействия цвета на психику человека. Он слышал об эстетических свойствах цвета, но закономерности создания цветового строя, колорита картины, приемы использования контрастов, соотношение цвета с другими компонентами формы, типа линия, пластика, светотень, странным образом ему не давались. Не понимал он роли цвета в композиции. Не понимал, хоть застрелись. Хотя много об этом рассуждал, стремясь к абстракции, т.е. к живописи, где кроме цвета и нет ничего.

Он не понял, не прочувствовал простую истину: законы искусства, в том числе законы колорита, строже и обязательней научных законов. Вспомни закон Ома. Выполняется ли он в природе? Конечно, да. Можно ли найти системы, где он несправедлив? Запросто! Возьми промокашку, пропитай её раствором соли – и не будет у тебя никакого закона Ома.

А в живописи? При смешении красок, к ультрамариновому вы должны добавлять лимонно - желтый цвет, причём только его! К карминно – красному - голубовато-зеленый (цвет изумрудной зелени). Вы можете рисовать васильки в поле, Ленина на трибуне, круги-квадраты но к лимонно-желтому дополнительным будет ультрамариновый. И ничего не попишешь. При смешении желтого с красным получится оранжевый, а при смешении желтого с зеленым - синий. Мелкие точки, штрихи, полоски различных цветов, нанесенные на поверхность, с определенного расстояния будут выглядеть однотонными, а различные цвета сливаться в один цвет. Светлое пятно на темном фоне кажется светлее, а темное на светлом темнее, чем оно есть на самом деле. Светлое пятно на темном фоне кажется большим, а темное пятно на светлом фоне - малым. До определенного расстояния контраст увеличивается пропорционально расстоянию, затем исчезает вовсе. При сопоставлении холодных цветов возникает более сильный контраст, чем при сопоставлении теплых. Жёлтый цвет на границе соприкосновения с красным приобретает зеленоватый оттенок. Если перевести взгляд с ярко-красного предмета на серую поверхность, то возникает зеленоватый оттенок серого цвета. Если на одинаковом расстоянии от человека расположить красный и синий прямоугольники, то первый к вам будет ближе, а второй - дальше. Ну, и так далее и тому подобное.

Законы колорита неумолимы, и любое изобретательство здесь обречено на провал. Вадим зря старается что-то здесь опровергнуть, и что-то внедрить своё. Мечты понятны, но одно дело – плыть против теченья, другое – писать против ветра….

Понаблюдав всё это, я решил помочь молодому. Поставить химию-биологию на службу искусству. Мне ничего не стоит - ему приятно!

Можно было синтезнуть какой полезный препарат. Но зачем? Природа о нас позаботилась. Вон сколько галлюциногенных грибов вокруг произрастает. Собирай – не хочу.

Вы, конечно, решили, что я имею ввиду мухомор. Да, на севере есть умельцы, употребляющие сушёные кубики мухомора вместо водки и действительно получающие заряд бодрости и дурмана наркотического. Но дело это опасное – рецепт знает только колдун (шаман), да и используются эти кубики в основном для инициации молодёжи, чтоб из них мужчин сделать. И не любой мухомор прыгучесть даёт - нужно искать Пантерный (Amanita pantherina). Этот вид много чего полезного содержит: витамины А, В1, В2, В3, В5, В6,С, D, Е, РР, биотин, фолиевую кислоту. В его состав входят мускарин, иботеновая кислота и мусцимол, холин, мускофлавин, мускаруфин и стизолобиковая кислота. Содержит он и органические кислоты: винную, яблочную, лимонную, а также антиоксиданты, антибиотики. За галлюциногенное действие пантерного мухомора ответственны мусцимол и иботеновая кислота.

Гриб знаменитый. Доисторические изображения (наскальные рисунки) ритуалов с участием психоактивных грибов есть в Африке, и возраст их 9000 лет. В южной Индии обнаружены мегалитические изображения в виде грибов, имеющие возраст более 3000 лет. Считалось, что, принявшие напиток из мухоморов, сохраняют здоровье, продлевают жизнь, сливаются с божеством. Еще древние Майя рассматривали мухомор как священный гриб. Галлюциногенные свойства мухомора широко использовали в магических ритуалах шаманы Таймыра, Камчатки и Колымы. Для вызова состояния эйфории и галлюцинаций использовали в основном старые грибы, тогда как охотникам для повышения их выносливости скармливали шляпки молодых. Воины перед боем пили настой мухомора, приводя в агрессивное состояние и умножая мышечные силы.

Овощ (или фрукт?) полезный, но ядовитый зараза!

Для моих целей мухомор вряд ли подходит – мускарин, в мухоморах содержащийся, действительно имеет некое одуряюще-опьяняющее действие. Но не того типа, что сейчас нужен. Мухомор – он для оккультизма хорош. Шаманы принимают красные мухоморы для впадения в транс. Причём сами не едят (ещё отравишься!), а пьют мочу принявшего их человека: и эффект куда сильнее и безопасней. Я могу, конечно, наесться мухоморов, но будет ли Вадим пить мою мочу? Это вопрос…

Можно, конечно, найти оленя, кормить его мухоморами, а потом изготовить из него шашлык. Но где взять оленя северного, и сколько его кормить прикажете? И не сдохнет ли он, часом, от мухоморной диеты?! Или Вадим от передозировки.

Второй известный вариант – бледная поганка. По-гречески звучит красиво и непонятно Amaníta phallóides по научному – хуже, но понятней половому члену подобный, а по-русско-народному совсем безобразно. Редкая по силе зараза - самый ядовитый гриб, отравления им смертельны (смертельная доза токсинов (полипептидов) 0,02-0,03 г.). Но лаборатория знатная: сотни веществ выделить можно. Только аминокислот 18 как в белках животных. Много в ней и азотистых оснований гуанина, цитозина, аденина и тимина. Есть в поганке и витамины С, В1, В2, В3, В6, В12 , РР (никотиновая кислота), причем в больших количествах. Увы! Из множества вариантов превращения аминокислот в организме природа выбрала тот, что приводит к образованию страшного яда - аманитотоксина. Вещество устойчивое: удалить яд из гриба при любой обработке, будь то сушка, варка, соление, маринование или даже жарка, невозможно. Говорят, от холеры помогает, но у Вадима холеры-то нет.

Нужно было думать и искать что-то ещё. То и другое было лень.

Отправился искать поганку. Как средство ментального очищения. В фазу убывающей луны, под мелким дождём пошёл в лес, нашёл поганку, маскирующуюся под сыроежку, и пристально уставился на неё. Затем мысленно послал в неё свою лень. Громко сказал: «ДРАСТА», с силой наступил на гриб и трижды плюнул через левое плечо. Ушёл не оглядываясь, дома зажёг белую свечу. Помогло, лень как рукой сняло.

Вспомнил я, что галюциногенные грибы бывают трёх типов: Чернильные грибы (Coprinaceae), Чешуйчатые грибы (Strophariaceae), Поганки бледные (Amanitaceae). Двенадцать наиболее часто встречающихся на наших широтах психоактивных видов грибов можно разделить на две группы по биологически активным веществам, производным триптамина: псилоцибин и псилоцин. Как все соединения индола, они схожи с ЛСД. Бледную поганку мы обсудили (и осудили). Займёмся другими.

Конечно это Psilocybe coprophilia, Psilocybe merdaria, Psilocybe coprophilia и Panaeolus campanulatus. О сила латыни! Звучит так красиво, не хочется переходить на русский: какашкина лысина, навозная лысина, любящий дерьмо и колокольный засранец, соответственно. Определения, сами за себя говорящие.

Есть и другие: Hyphaloma (серные головы), Panaeolina (сенные навозники) Panaeolus campanulatus (колокольчатый навозник), Psilocybe semilanceata (Острая коническая лысина) и т.п. Бывают и благородные: Amanita pantherina (леопардовый гриб), к примеру.

Бродил я, бродил, по лесам-перелескам. Грибов навалом, поганок не счесть, да ничего подходящего. Уж было отчаялся, но зашёл за собственный душ и на тебе: то, что надо. На орошаемой, удобренной конским навозом почве, росли грибы. Psilocybe semilanceata. То, что надо! Бежевые шляпки с оливковым оттенком диаметром 10 - 20 мм, форма остроконическая, на конце ниппель, как на женской груди, край свернут трубкой. Ножки равномерно толстые с уплотнением в основании. Спороносный слой кремового цвета, края беловатые. Отломил я шляпку, скол посинел. Годится!

Нарвал я грибов и полез на чердак сушить их на воздухе. Положил на газету, плотно, но чтоб не касались друг друга. Сушил двое суток. Когда высушил, растёр их в порошок. Надо выделять псилоцибин и псилоцин – вещества сравнительно не ядовитые, но всё же. Сделать это просто, никаких спец.реактивов не требуется. Методику приводить не буду: химику она очевидна, а обывателю ни к чему.

Смешал я экстракт с вином, и дал Вадиму вместо аперитива. Он погрузился в царство Плутона – грибов покровителя. Планета эта связует два мира, реальный и подсознательный, мир грёз и желаний. Плутон, как вы знаете, помогает осуществлять самые смелые мысли, реализовывать самые потаённые планы и чувствовать себя целостной личностью, возрождающейся после жизненных дрязг и невзгод.

Эффект начался через 20 мин. Лёгкая эйфория, краски стали ярче и сочнее, и оптическое и акустическое восприятие поменялись. Действие росло 3 часа, начались сильные слуховые и зрительные галлюцинации, изображение стало сетчатым. Чувство сильной эйфории и захватывающее религиозное ощущение слияния с абсолютом охватило его. Потом эффект стал слабеть и через семь часов всё кончилось.

С первого момента, он бросился к холсту и стал писать, писать, писать. Написал! Краски ещё не высохли, как мы поняли: вышел шедевр. Без дураков.

Конечно – пятна, что же ещё?! Но пятна с цветными штрихами оживили цвет. Краски приобрели свежесть, свободу и невесомость. Контраст тонов шёл по насыщенности, акцентируя чистоту и звучность ведущего цвета. Возникла пространственная вибрация и эффект объемности. Шло противопоставление теплых и холодных цветов. Теплая гамма создавала радость. Радость активности (уж не от начала ли Горбачёвских перемен?), но на фоне драматизма (уж не от конечных ли итогов революции?). Зелёного цвета не было, но был трагический аккорд красного и синего. Короче, состоялась цветовая гармония - согласованность цветов между собой из-за найденной пропорциональности площадей цветов, их равновесия и созвучия. Был найден неповторимый оттенок каждого цвета. Между различными цветами установилась взаимосвязь, каждый цвет уравновешивал и выявлял другой. И два цвета вместе изменили третий.

Вокруг картины воздух зазвучал!

Абстракция Гельмана «Перестройка» стала знаменитой, её таскали с одной выставки на другую. Автор получил множество премий, и перебрался в Штаты. Но ничего похожего больше не создал. И то правда – где в этой тухлой Америке найдёшь грибную лысину, острую и коническую?! С ниппелем на вершине…

Hosted by uCoz