Игорь Н. Бекман

 

ХИМИК

Роман

 

Часть 2. БДЕНИЯ И СТРАНСТВИЯ БАРОНА КАСТЫЛЯ

 

 Этап 2 - ЮНЫЙ ХИМИК

 

Содержание

С КОГО БРАТЬ ПРИМЕР?

МЫЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

СПРАВКА

СЧАСТЛИВЫЙ НОМЕР
ТУФЕЛЬКИ
ПИСЬМО
СКАЗ О ПОПЕ
ТЫ И ТВОЕ ИМЯ
ЭЛЬВИРА

 

С КОГО БРАТЬ ПРИМЕР?

В детстве я постоянно слышал о подвиге Павлика Морозова. Репродуктор, пионервожатая, «Мурзилка» и «Пионер» - все прославляли его смелые действия по разоблачению отца и его приятелей. Те выступили против Линии, Павлик узнал, донес и посадил. За что был убит. Родствнниками. На этом примере нас учили, что нужно выступать против отцов, и, в случае надобности, изводить их. А вот отцам убивать своих потомков никак не годится.

Однако, параллельно и независимо мы проходили «Тараса Бульбу». Там императив был обратный: «Я тебя породил, я тебя и убью». И убил, чем заслужил полное одобрение нашей учительницы. В былине об Илье Муромце, основной мотив – борьба с собственным сыном, которая после долгих битв закончилась в пользу богатыря, сумевшего-таки отправить на тот свет потомка. Народ это явно одобрил. Так же, как действия Петра против Алексея.

Дела! Дети дерутся с отцами, отцы - с сыновьями, а нам кому сочувствовать? На чьей стороне правда? Собственный отец объяснил мне, что в законодательстве многих стран предусмотрено двойное наказание за любые действия против родителя, т.е. то за что обычный гражданин получит пять лет тюрьмы, сынок огребет все десять. Но! Отец – лицо заинтересованное. Хорошо бы другую сторону послушать

… Как ни странно, такая возможность представилась.

Однажды в Артек привезли мать Павлика Морозова. Собрали нас послушать ее воспоминания. Было интересно, как она рассудит своих.

Но ничего понять не удалось. Как только бойкий мужичок начал просвещать нас о Павлике, она заплакала и тихо всхлипывала все собрание. Когда ее вывели на сцену, она хотела что-то сказать, но лишь разрыдалась. Пришлось мужику самому досказывать. Но это было не интересно – мы шептались, толкались, смеялись. А слепая старушка все плакала, плакала и плакала...

…..

 

МЫЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

Олег Кирстен как раз начал учиться во втором классе, когда его отправили в Анапу. В туберкулезный санаторий. Нет, он был вполне здоров. По крайней мере в туберкулезном смысле. Хиловат, конечно, как все дети войны. Впрочем, тоже не поэтому. Просто у отца возник блат, им и воспользовались.

Олег впервые отправился в дальний путь без родителей. Впервые ехал в поезде дальнего следования, впервые забирался на верхнюю полку, впервые заботился о себе сам. Ехали долго – двое суток. Паровозы сменяли друг друга: то КВ, то ФД, то сам ИС. Каждый проявлял свой норов. КВ дергал с места, так что пацаны летели вниз, набивая шишки, ФД семенил ножками, пытаясь тронуться с места, а ИС испускал клубы пара, скрывая в них весь состав.

За окном мелькали подрастающие березки и желтые поля. На остановках разрешали гулять. Станции Орел, Курск, Белгород, да и Харьков были полностью разбиты. На черных останках стен вокзала Курска проступали красные звезды. Но жизнь кипела – работали краны с кипятком, тетки бойко торговали вареной картошкой с малосольными огурцами. На базарчиках рябило от яблок.

Другой мир – не аскетичная Москва.

Было еще темно, когда выгрузились на Туннельной. Хотелось посмотреть на Юг, но было еще темно. Однако дурманящие запахи обещали многое. Рассвет встретили в автобусе. Открылся горный пейзаж: южные склоны - голые и каменистые, зато северные – зеленые, лесистые. Рядами торчали пирамидальные тополя. Как свечки. У домов росли растения, похожие на столетник, но с огромными полукруглыми толстыми листьями, снабженными по краям грозными иголками. И виноградники, виноградники, виноградники. Олег  лишь однажды видел и ел виноград. Тут же его было много. Яблоки валялись на дороге. Мальчишки швырялись из-за плетней помидорами.

С горы катились в рай!

С раем, впрочем, не сложилось. Из-за буйной растительности выглядывали руины. Поселки лежали в развалинах, как после землетрясения. В Анапе не было ни одного целого дома. Даже проехать затруднительно – обвалившиеся стены перекрыли часть улиц. На перекрестках бетонные ДЗОТы мешали движению. Изредка попадались таблички: Минировано!

Но впереди сияло море. Синее, как на картинке. Чуждое мирской суете, оно лениво лизало песок. Глубокая бухта, широкий песчаный пляж, отдельные ребятишки, стоящие по пояс в воде, далеко от берега. А еще дальше – застывшие на рейде корабли. Пахло тиной и тухлой рыбой.

Автобус покинул бухту и стал взбираться в гору. На краю огромного и страшного обрыва он остановился и выгрузил детей. Прямо перед санаторным корпусом – единственно целым зданием Анапы. Это и был детский костно-туберкулезный санаторий, он же - пионерский лагерь. По аллеям возили на колясках пацанов и девчонок, которые не могли ходить. Но Олег мог, как, впрочем, и другие ребята в его отряде. И это было даром Судьбы.

Потянулись размеренные дни лагерной жизни – утром физзарядка, завтрак, грязевые ванны, на обед – огромные плоские рыбины – камбалы, которых привозили почему-то на телеге (плоские блины с обоими глазами на одной стороне), и лакомство – тонкие ломти арбуза. И камбалу, и арбуз Олег ел впервые, и ему понравилось. Давали и виноград – довольно мелкий и кислый. Уроков никаких не было, зато регулярно водили на медосмотр. Первое время ездили в бухту купаться, но потом наступил октябрь, похолодало, и ограничились ваннами.

Ванны были с морской водой, но забава была не в ней. Забава была в мыле. Каждому выдавали кусок камня (глинистый сланец, как мы с вами знаем). Он прекрасно мылился в морской воде, но главное – давал пену черного цвета. Намыленные сланцем мальчишки выглядели сущими чертенятами, таковыми себя и ощущали, прыгали из ванн, носились друг за другом, скользили и шлепались на кафель. Жаль, девочек купали в другое время, а то славно бы их попугали.

Мыльный камень широко водился в окрестностях Анапы, много его было и на территории санатория. У пионеров-октябрят он пользовался большим спросом. Особенно – плоский, размером с блюдце. Он легко резался, и на нем можно было изобразить любой барельеф-горельеф. Инструмент изготавливали из кроватей. Вытягивали из сетки скобки, загнутые с обоих концов. Один конец расправляли, расплющивали камнями, камнем и затачивали. Получалось нечто вроде отвертки – вполне пригодный инструмент для резьбы по сланцу. Тематика простая – пятиконечная звезда, серп и молот, якорь с цепью или Кремль.

Кирстену же пригрезился другой сюжет. Горит колокольня, вся в дыму и в огне, но сквозь языки пламени виднеется рука, крепко сжимающая язык колокола и бьющая набат. Храм горит, звонарь бьет тревогу, где-то бегут люди, а кто-то молится во спасение. Каждый на посту и делает то, что должно.

Нужно воплотить.

Однако, подходящего камня не было. И не могло быть. Крупные образцы изведены предыдущими поколениями. Но даже, если бы Олег такой нашел, то его у него немедленно бы отобрали. Все же он был самым маленьким, хилым и миролюбивым. Легкая добыча подрастающих без отцов бандитов. Да и, честно говоря, уже тогда он был ленив. Все свободное время валялся на койке, то с книжкой, то глазея на потолок. В салках-прятках не замечен. За что и был прозван Лежебокой.

Сюжет не давал покоя. Даже по ночам снился. Камень бы достать.

… Впрочем, Кирстен знал, где можно такой взять – на обрыве. Из бухты было видно, как стену стометрового обрыва пересекают полосы – выходы сланца. Там его никто не добывал и, надо полагать, тарелку, а то и поднос отковырять будет не трудно.

Забор вокруг санатория до высоты глаз был сложен из бута, слегка скрепленного цементом. Выше шла решетка из переплетенных железных прутьев. Ребята держались за нее, когда была охота поглазеть на море. Олег обошел забор. В некоторых местах камни были вынуты - кто-то пытался пробить ход на волю. Но сквозных отверстий не было, ни говоря уже о лазе. Он выбрал подходящий задел, тот, который был загорожен от посторонних глаз густыми зарослями чего-то колючего и задней стеной сортира. Вооружившись двумя отрезками труб, он взялся за дело: начал методично раскачивать камни и вытаскивать их. О приближении посторонних он знал заранее – по треску кустов и ахам-охам пришельца. Поэтому всегда успевал задвинуть пару камней обратно и взять в руки «Родную речь». Через три дня дыра в заборе была готова, т.е. никакой дыры не было, при беглом осмотре стена выглядела целой, но в нужном месте камни легко вынимались, и открывался вполне приличный проход.

Вечером, после отбоя, Кирстен покинул палату и полез в тайник под домом. Там у него хранился мешок от угля и фомочка, заблаговременно снятая с пожарного стенда. Захватив припасы, он отправился к лазу, быстро разобрал камни, скользнул в дыру и вынырнул на кромке обрыва.

Простор, свобода и воля захлестнули. Неведомое ранее чувство. Собственно именно оно превратило Кирстена в Кастыля. Но это будет потом.

… Сейчас же Олег просто удивился пейзажу. Он был где-то высоко-высоко, и море с небом сходились вдали. Мелкая Анапа лежала глубоко внизу справа. Может быть, если бы он вырос в высотном доме, дух у него и не захватывало бы. Но он жил на утепленной даче под Москвой, и даже на крышу его не пускали. Его вообще никуда не пускали. Престарелые родители тряслись над ребенком, и он вел жизнь маменькина сынка на руках домработниц. А теперь он, как в самолете, парит в вышине. Правда, падать отсюда и падать. Хорошо покувыркаешься, пока морской глади достигнешь.

Между тем темнело. Слева зажегся маяк. Луч медленно вращался вокруг башни, последовательно освещая округу. Олег побрел вдоль кромки, смотря под ноги. Обрыв только издали казался гладким. Вблизи же он был вполне рельефен, складки глубоко врезались в берег, имели вид желобов для спуска воды, а порой напоминали ущелья. По одному из таких шла еле заметная тропка, ее он и выбрал для спуска.

Настала ночь. Остатки света, однако, позволяли что-то видеть. Тропа крутилась в щели – можно было держаться за стенки руками. Петляя, она круто вела вниз. Олег сначала бежал по ней, потом перешел на шаг, затем встал на четвереньки, потом развернулся попой вперед и стал пятиться назад, постепенно теряя высоту. Тропа кончилась небольшой площадкой. Во все стороны шли пещерки. Видимо, здесь было нечто вроде каменоломни, окрестные детки когда – то добывали мыльный камень. Осколков было много, попадались и довольно большие – мечта санаторных, но для Замысла не годились. Мелковаты.

Олег перегнулся через край площадки. Большой балкон, глубоко выдвинутый в море. Сорвешься – придется долго плыть к берегу. Плавать он, впрочем, не умел. И вряд ли останется жив, ударившись о воду после полета с такой высоты. Так что об этом можно не думать.

Он лег на живот и повис в пустоте. Дрыгая ногами, стал опускаться. Сначала одна нащупала опору, потом другая. Можно ползти. Сланец исчез, твердые породы (возможно, гранит) составляли скалу. Они были шершавы и достаточно крепко удерживали тело. Даже на больших углах наклона. Олег не торопился. Все равно настала ночь, и ничего не видно. Он надолго замирал, прижавшись к камню, и ждал, пока придет луч маяка. Тогда весь склон вспыхивал ярким огнем, и можно было разглядеть дальнейший путь. Этого было достаточно. Спуск продолжался.

Луны еще не было. Да и толку от нее мало. Погода портилась. Ветер, налетавший порывами, стал постоянным. Усилился грохот прибоя. Волны били о стену. Изредка стена вздрагивала, и дрожь пробегала по всей высоте, охватывая и Игоря. Похолодало. Уставшие руки с трудом держались за выступы скал. Он ни о чем не думал, просто полз и полз, протирая рубашку, майку, живот. Камень стал скользким, и Кирстен сорвался. Распростав руки он отправился в свободный полет. Парашютист без парашюта. Ему и раньше случалось так падать, но только – во сне. Екнуло сердце, он закричал. Но мешок за что-то зацепился и полет прекратился. Дерево! Как оно могло здесь вырасти – непонятно. Но оно росло, и было довольно большим, с густой кроной. В нее-то и влетел Олег. Он спустился по стволу и удобно уселся меж корней. Корни переплетались и уходили глубоко в камни. Сланец! Мощная слоистая жила. Корни впивались в нее, распухали и вскрывали слой за слоем. Олег легко отковырнул один пласт - роскошный поделочный камень, размером со стол. Перебор, однако. Он не мог его даже оторвать от земли, не то, что поднимать в гору. Тяжелый, зараза! Пришлось искать другие - запасы неограниченны. Мешала темнота и налетавший изредка мелкий дождь. Но маяк облегчал работу. Постепенно удалось отобрать четыре камня, уменьшающихся размеров: начиная с подноса и кончая тарелкой. Положил их в мешок. Было тяжело и неудобно – одна рука занята, точек опоры меньше. Но терпимо, тащить можно.

Пора домой. Олег посмотрел вверх – обратно дороги не было. Был не просто обрыв, а обрыв с отрицательным уклоном. Гора нависала над ним. Попасть на балкон, с которого он спикировал на дерево, было нельзя. Долго, возможно даже очень долго, всматривался он в темноту, ища спасенье. Наконец, решился и полез вверх, забирая сильно вправо. Но скоро пришлось остановиться. От дождя камень стал мокрым и скользким. Он проползал вверх и тут же соскальзывал вниз. Сизифов труд! Тут он вспомнил о фомке. Достал ее из мешка и воткнул над головой. Подтянулся, перевалился и встал на нее. Расклинил тело, вынул фомку, снова воткнул ее в расщелину над головой. Ну, и т.д. Дело пошло.

Он продвинулся довольно далеко, когда уперся в очередной карниз. Дальше пути не было. Вновь он потратил много времени, чтобы сориентироваться и решить куда ползти. Совсем было решил заночевать и выбираться с рассветом, но заметил вертикально стоящий автомобиль. Это была душегубка. Немцы сажали в закрытый кузов людей и везли их в какой-нибудь ров. Поскольку выхлопная труба шла прямо в кузов, люди угорали и прибывали на место в виде трупов. Кто-то спихнул душегубку с обрыва, но она наскочила на выступ скалы и зависла. Сейчас она находилась несколько выше Олега, но сильно в стороне. Пробраться к ней оказалось возможным, и он, в конце концов, достиг машины. Держась за выступающие детали, поднялся вверх. Дальше стало легче: какой-то механик польстился на детали и, видимо, регулярно спускался, постепенно разбирая двигатель. Он протоптал тропу, а где-то соорудил ступени.

Ночь шла к утру, когда Олег выбрался на плоскость. Он сунул мешок с камнями в тайник, вернул фомку на стенд, юркнул в постель и заснул.

Следующие два дня он жил как все, тщательно скрывая синяки и царапины. Нужно было как-то придти в себя: летать наяву оказалось страшней, чем во сне. В последующей жизни он больше так никогда не делал: всегда забивал костыли (и даже был прозван Кастылем за это) и хорошо крепил страховочные веревки. К тому же стал теоретиком Безопасности и Риска.

Пора было переходить ко второй фазе операции. Олег слазил под дом и внимательно осмотрел добычу. Самый большой камень ему не понравился. Он был не однороден и имел мелкие трещины, обещавшие большие неприятности в конце обработки. Второй был то, что надо: размером с большую тарелку, он был достаточно тонок (около 2 см) и совершенно плосок. Два других были поменьше. Кирстен  выбрал из них тот, что побольше и подарил своему приятелю – Витьке Пухову. Тот был постарше (3-ий класс) и уже пару раз защитил его. Витька был счастлив. Свой камень Олег отнес себе в постель, а оставшиеся спрятал. Утром он подозвал Сергея Гвоздева (по прозвищу Гвоздь), своего врага и врага всей малышни.

- Я знаю, где спрятаны большие камни.

- Где? – загорелся Серега.

- Полезай под дом, там найдешь за досками.

Сергей засомневался (он уже устраивал обыск под домом), но полез. Вскоре появился чрезвычайно довольный. - Молодец, Лежебока! Нюх у тебя знатный. Беру под защиту. Делай, что хочешь – никто не тронет. Камни ему самому не были нужны, он никакими талантами не отличался и ничего резать не собирался. Но Слава и Власть его волновали. И слава пришла, появление Серёги с поделочными камнями стало лагерной сенсацией. Авторитет его неизмеримо вырос. Он мог поддерживать его бесконечно, награждая вассалов камнями и забирая обратно.

Олег же спокойно приступил к творческому процессу. Никто ему не мешал.

Пришлось-таки повозиться – шлифовать рабочую поверхность, размечать рисунок, проводить пробные зачистки. Композицию он не менял, она сложилась сразу. Кирстен обладал удивительной способностью – держал в зрительной памяти трехмерные образы. Просто видел их в виде яркой картинки. Например, он мог представить собаку, перенести ее мысленно под дерево (под елку, или там под пальму), заставить ее лаять, смеяться или грустить. Затем спроектировать трехмерную инсталляцию на плоскость. Так и запомнить.

Дальнейшее было делом техники, он, как в диапроекторе, направлял картинку на лист бумаги (или, как в данном случае, на камень) и просто обводил силуэт карандашом (или стамеской). Абрис готов. Но резьба по камню - дело тонкое. Нужно точно размерять силу и направление нажима. Ошибки недопустимы. Одно неверное движение - сошлифовывай всю поверхность – начинай с начала. Поэтому работа шла трудно. Хорошо еще, что Олег оказался приспособленным к кропотливой работе. Теперь без нужды (понуканий вожатых) он вообще не выходил из горизонтального положения. И резал, резал, резал.

Через две недели, когда срок пребывания в Санатории уже заканчивался, горельеф был почти готов. Но чем ближе к концу подходила работа, тем меньше нравилась она Кирстену. Во-первых, сказывался недостаток мастерства. Из-за этого многие важные детали воплотить не удалось. А детали его всегда волновали. Во-вторых, пока он возился, в голове возникли новые сюжеты, гораздо интересней воплощенного. Много раз хотелось забросить этот камень, взять новый и приняться за другую картину. Но он все же кончил эту.

Он показал свое произведение искусства Витьке. Тот пришел в восторг и долго хвалил. Но Олегу показалось этого мало, Витькиному вкусу он не доверял. Поэтому, после завтрака, он подозвал Нелю Кошкину (девочку, с которой у него начали складываться отношения, в том смысле, что она сама пару раз обратилась к нему с какими-то вопросами, так что он вполне мог рассчитывать на сочувствие и поддержку) и, слегка волнуясь, показал ей горельеф. Та долго его рассматривала, вертела в разные стороны, любуясь игрой теней. Затем побежала к начальнику лагеря.

- Лежебока вырезал свастику! – кричала она еще издали. – Настоящую фашистскую свастику! Он – фашист!

- Где? Какой Лежебока!

- Олег Кирстен! Смотрите, он изобразил ее в виде языков огня!

Начальник повертел камень. Никакой свастики не было. Это с одной стороны. С другой, кто их, октябрят приблатненных, знает. Может он так хитро свою пакость замаскировал, что с первого раза не разглядишь, а Органы так быстро найдут. Даже если ничего и нет. Опять же Кирстен фамилия. Сейчас, в разгар борьбы с космополитизмом, только этого не хватало! Такое начнется, что ни Олегу, ни его родителям, ни Начальнику, ни самой девочке, такой искренней в своем энтузиазме, мало не покажется.

- Ты ошибаешься, Нэла. Никакой свастики здесь нет! Да и картины то же нет.

С этими словами, он резко ударил пластиной сланца об угол стола. Камень разлетелся на кусочки. Начальник собрал крупные осколки и раздал детям:

- Идите на ванны! А ты, Кирстен, не плачь. В Москве твори. Пока не остановят...

… Но Кастыль не думал плакать.

Молча взял свой осколок и пошел мыться.

 

СПРАВКА

Как-то Олег Кирстен отдыхал в пионерском лагере под Москвой. Лето было тревожным – среди диких животных распространялось бешенство. Болели лисы, волки и ежи. И вот однажды еж укусил за палец повариху. Та побежала к доктору. Доктор задумался: если еж – бешеный, повариху надо оправлять в город, но тогда лагерь останется без еды. Он велел поварихе посадить ежа в клетку, хорошо кормить, чтоб не сдох, и следить за его поведением (не течет ли у него слюна, например). Три дня прошли спокойно, еж отъелся и стал неимоверных размеров (при ближайшем рассмотрении он оказался ежихой). Врач взял Олега  в качестве носильщика, и они поехали к ветеринару. Тот глянул: «ежик, как ежик, выпускайте!»). Но все же выдал справку. Графа «выдана кому»: ежику. Резюме: практически здоров. Привезли ежиху в лес и выпустили. Все были довольны.

 

СЧАСТЛИВЫЙ НОМЕР

В 1946 году бывший ефрейтор Сергей Горшков попал в третий Клязьминский детдом. Целый день он устраивался: мылся в бане, получал гражданскую одежду, знакомился с аборигенами и даже успел подраться. Собственно не подрался, а так - дал по морде какому-то сопляку, усевшемуся на его койку. Пусть знают, с кем дело имеют. Вечером посмотрел диафильм "Пушкин в Гурзуфе". В Гурзуфе он бывал - его возили туда после освобождения Севастополя. Весь десант тогда наградили поездкой. Море, кипарисы, Даллары, бывший лагерь Артек, от которого, правда, ничего не осталось. Он хотел было рассказать это ребятам, но не стал - чего хвастать?

            В целом, детдом ему понравился. Конечно, перспектива стать семиклассником в шестнадцать лет не из блестящих, да он не один такой. Хуже другое: его окружали бывшие узники немецких концлагерей - и мальчики и девочки имели выжженный номер на запястье. Во попал! Вместо простых и смелых людей, с которыми он ходил в разведку, иметь дело с забитыми и истощенными детьми, душу из которых уже вынули. Ведь они не поднимали восстаний в лагерях, терпели издевательства, ждали добренького дяденьку - освободителя. А некоторые вообще не хотели в Россию возвращаться - поднахватались немецких порядков. Среди них - и шпионы, и предатели, бендеровцы недорезанные. Вообще непонятно, как их держат здесь под Москвой. Сибирь - вот их законное место.

Да они и по-русски говорить разучились!

            Еще хуже было то, что чуть ли не половина состава, во всяком случае все девочки, были евреями. Ну, может не совсем евреями - всех чистых немцы уничтожили - но все же черненькие какие-то. Сергей был неплохим парнем, но, как и все русские, с молоком матери впитал антисемитизм.

            Горшков имел три боевых медали, он повел на фронте два года и ровным счетом ничего не боялся, кроме одного - ночей. И в этот раз пошли кошмары - будто гонится он за кем-то, ловит и бьет, бьет, то кулаком, то прикладом, то ножом. Причем, добро бы он бил немцев, фрицев он ненавидел всей душой - его и из армии уволили за то, что он, психанув, бросился на колонну пленных и, пока оттаскивали, одного ранил. Он их ни видеть, ни слышать не мог. Даже трофейные фильмы никогда не смотрел. Но нет, во сне он воевал с кем-нибудь из своих, кого знал и с кем дружил днем. Он просыпался, стонал, снова засыпал - все начиналось сначала. После таких ночей весь день болела голова.

            Утром их построили в колонну, и повели в школу. Следующие параллельными курсами вольные ученики дразнили детдомовцев, но дистанцию на всякий случай сохраняли. Лермонтовская школа располагалась в бывшем комплексе церковных зданий. В самой школе с высокой колокольней, выложенной изразцами как минарет (и подчеркнуто имеющей сходство с эректированным членом - модернистский дизайн начала века мамонтовской группы художников) жили учителя, а в остальных домах шли занятия. В классе со сводчатым потолком свободно помещались четыре ряда парт, и еще оставалось место для круглых, обитых жестью печей, трубы которых выходили в окна. Паперть служила учительским столом.

            Отряд детдомовцев с ревом ворвался в класс. Сергей метнулся к задней парте в крайнем ряду. Его опередила девчонка, косу которой он приметил еще вчера. Без рассуждений он перебросил ее портфель на другой стол.

- Dumkorf! (Дурак!) - произнесла девица и, поведя плечами, чинно последовала за портфелем.

- Nіrren! (Дура!)- удачно среагировал ей в спину Сергей.

            Шум и гвалт усилились. Играли в гоп-доп, салочки, пускали голубей. Кто-то уже наладил рогатку на пальцах и методично обстреливал портрет вождя жеваными промокашками. Кто-то тихо вырезал на парте неприличное слово. Запахло карбидом в чернилах.

Школьный день начался.

            Einverstemded! (Идет!) - раздалось на атасе.

            Зазвенела тишина. В класс быстрым шагом вошла учительница, уже довольно пожилая, сутулая и немножко кривая на бок. Смотрела она прямо перед собой, твердо и сухо.

- Guten Tag, Kinder! Nehmen Sie Platz! (Добрый день, дети! Садитесь!)

            Разом хлопнули крышки парт.

- Wer haben Dienst heute? (Кто дежурный сегодня?)

- Ich! (Я!) - Встала девочка, с которой Сергей уже беседовал сегодня.

- So, Marta, wer abwesen heute? (Так, Марта, кто отсутствует сегодня?)

- Zwei schulleren: Nikonov und Isaev. (Два ученика: Никонов и Исаев).

- Gut! Setzen Sie Sich! (Хорошо! Садись!)

- Oh! Neuling! Gehen zu Schultafel! (О! Новенький! Иди к доске!)

            Ноль внимания, фунт презрения.

- Gorschkoff! Sprechen Sie Deutsche? (Горшков! Вы говорите по-немецки?)

- Не шпрехаю!

            Класс засмеялся.

- Still! (Тихо!) Ты не знаешь немецкого?

- Нет!

- Но хоть отдельные слова?

- Halt! Hende hoch! Verhor, Erschiessung, Glied... (Стой! Руки вверх! Допрос, расстрел, член)

- Хватит! Ты не в казарме. Здесь ты будешь учить литературный немецкий. Язык философов и поэтов.

- Не буду!

- То есть, как? - учительница нервно прошлась вдоль доски.

- А вот как буду, только наоборот.

- Но почему? Многие русские интеллигентные люди...

- Mit der Dumnheit kіmpfen Gєtter selbst vergebens! (Дуракам закон не писан).

            Народ лег.

- Вон! - сказала училка сначала тихо, а затем подскочила, - Вон! Вон из класса!

- Сама - вон! - копируя ее акцент, передразнил Сергей.

- Хорошо! Но я вернусь! - вся красная, вылетела она из класса.

- Фашистка! - крикнул вслед Горшков.

            Все повскакали с мест. Марта подлетела первая.

- Ты! Ты - не прав! Она коммунистка! Переводчицей на фронте была.

- Ну да! Слушай больше - она расскажет, прервал какой-то толстяк, - небось, нашим и вашим служила. Кровь-то немецкая, недаром Бринкен фамилия.

            Вокруг толпились и шумели. Кто-то снова начал обстрел. Сергей, растолкав ребят, вышел в коридор. Там немка и директриса неслись в атаку. Горшков бросился обратно, вскочил на паперть, одним движением скинул штаны и трусы и, выставив голую задницу к двери, запел:

            Я немецкий не учу,

            Потому, что не хочу,

            И зачем в стране советской

            Изучать язык немецкий??

Парни смеялись. Девочки визжали, закрывались рукой и отворачивались. Только Марта смотрела не мигая: серьезно и грустно.

            Вошедшая немка побелела, и начала медленно оседать вдоль стены. Директриса запустила палкой. Сергей сделал финт и вылетел вон.

            Во дворе он погулял вдоль линейки с мачтой и красным флагом, покрутился немного на турнике, поиграл с опоздавшими в рассшибалку и, выиграв два рубля, удовлетворенно залез на крышу церкви. Там, среди проросших сквозь жесть берез и заснул. Осеннее солнце пригревало, сновидений не было.

            Его разбудил грохот дверей - первая смена валила домой. Сергей слез с крыши и, не торопясь, пошел в детдом.

- Эй! Рубашку хоть заправь, - окликнули с другой стороны улицы.

            Он остановился и послушно начал оправляться. Марта подошла ближе.

- Достанется сейчас тебе на орехи. Ты не ходи на Комитет... А из блока не возьмут - они нас боятся..., - она тщательно выговаривала слова, каждое в отдельности.

- Ладно! Без сопливых разберемся. Видали таких!

            Он, насвистывая, пошел вперед.

            Комитет комсомола собрался в 16 часов. В повестке был один вопрос: о дисциплине новенького. Горшков смело толкнул дверь. Сейчас он кое-кого научит свободу любить. Обстановка комнаты слегка удивила его - никакой мебели не было. Две двери, окон нет. Под самым потолком защищенная решеткой горела тусклая электрическая лампочка. Состав комитета был необычен - одни мужики. Шесть человек. Тут был комсорг класса, директор детдома, партбюро представлял учитель физкультуры. Они обступили Сергея и молча рассматривали его коренастую фигуру. Наконец, комсорг спросил:

- Будешь заниматься немецким?

- Нет! Фаши...

            Резкий удар в челюсть отбросил его назад. И сразу второй согнул пополам. Кто-то схватил его за волосы, резко опустил и встретил снизу ударом колена в лицо. Из носа брызнула кровь. Он ударил сам, но попал в воздух. Ответ - в ухо. Он начал летать по комнате, ища пятый угол. «Только не упасть, - думал он, прикрывая лицо, - только не упасть». Но все же упал. Некоторое время его били ногами. Комсорг наступил на горло и начал давить:

- Будешь заниматься немецким?

            Сергей молчал. Дышать было нечем.

- Будешь заниматься немецким?

- Да! - прохрипел он, почти теряя сознание.

            Его сразу отпустили, поставили на ноги, подвели к наружной двери и, не говоря худого слова, ударом ноги вышвырнули в сад. Сергей, как слепой, рванулся вперед. Продравшись сквозь кусты, выскочил на берег Клязьмы.

- Гестапо! Гестапо! - горькая обида застилала глаза. - Дурак! Он хотел учиться. Но теперь все - побег!

            Он бежал, проваливаясь в песок. Обрывистый берег реки зарос огромными корабельными соснами, их корни вились со всех сторон, образуя беседки и гроты. Казалось, деревья питались воздухом. Споткнувшись, упал. Приподняв голову, он увидел пещеру, забитую опавшей хвоей. Рухнув на нее, он заплакал, первый раз после расстрела матери.

- Фашисты! Гестапо! - твердил он, - я верил...

            Вдруг чья-то легкая рука легла ему на плечо. Он вздрогнул. Рядом сидела Марта.

- Сережа! Ну, что ты Сережа. Брось!

- Уйди! - он грубо оттолкнул ее.

- Меня-то за что? Подожди! - она прижалась к нему, - Посмотри: ты весь в крови.

            Достав платок, она обмакнула его в воду и начала вытирать ему лицо. Он не сопротивлялся и даже послушно высморкался.

- Подожди! Ну, что ты? Господи, какие звери! Приложи холодненького - синяк будет. Зуб вышибли, сволочи.

- Не! Я им покажу! Спалю к черту, - он сделал движение, чтобы вскочить; она резко дернула, и он упал на нее. Уткнувшись в грудь, вдруг снова заплакал.

- Не дури! Брось! Больше не повторится, я тебе обещаю. Потерпи год. Кончишь школу, уедешь отсюда, поступишь в мореходку, станешь штурманом, потом капитаном, будешь плавать по синим морям - в Африку, Америку, Зеландию. Хочешь к людоедам? Тепло там. На юбилей приедешь - весь детдом с зависти подохнет. Ты веришь мне?

            Она обеими ладонями повернула его лицо к себе. Рука обнажилась, и он увидел на ней клеймо, 131131

- Счастливый номер, - сказал он.

- Да! Суммы равны и две пятерки - быть мне отличницей. Да вот только два раза тринадцать - чертовы дюжины. Таково мое счастье. Все умерли, а я живу, ждал меня крематорий - не дождался. Били - не добили. Даже девушкой осталась - одна в классе. А теперь жить буду. Буду!

            Она гладила его по голове. Он невольно начал отвечать, даже сам погладил ее. Потом все мышцы свела судорога, он дернулся снова вскочить.

- Нет! Не надо! - крикнула она, - не надо!

            Расстегнув ворот платья, она положила его руку себе на грудь. Он осторожно пожал ее. Какие-то таинственные токи потекли по телу. Начали проступать затаенные силы. Он стал активнее, полетели пуговицы.

- Твои руки добрее тебя. Ласковые! - прошептала она.

            Он методично раздел ее, даже расплел косу. Она покорно уступала. Серей попытался овладеть ею, но ничего не вышло.

- Подожди! Не торопись!

            Она помогла ему, и он достиг цели.

Мир исчез. Они воспарили вдвоем.

 

ТУФЕЛЬКИ

Вале надоели Севера, и она рванула в Москву - без родственников, без прописки, без работы. В столице устроиться не удалось, но зато в ближнем Подмосковье ее взяли в домработницы. Зарплата – не акхти, но зато крыша есть, и работа не пыльная. К тому же повезло – сразу отправили в Сочи: Олегом приглядывать. Ну, и самой прошвырнуться, естественно…

Вернулась, однако, недовольная. Сами, девочки, рассудите.

Думала в Сочи отдохну, но не вышло. Уже год спать не могу. Каждую ночь Маша снится. Мы с ней на Кольском руднике работали. Из поселка в карьер пешком ходили. И был там один шофер, веселый и бесшабашный. Шутка у него была такая - давить девчат бензовозом. То грязью обрызгает, то в лужу загонит. Мы визжим, а он доволен. Ну вот. Шли мы с Машей однажды утром, а навстречу Ваня и на полном ходу на нас. Загнал меня на сопку. Маша тоже отскочила, но обернулась и что-то закричала. Шланг от бензовоза ее зацепил и под колеса. Тормознул он, вышел. Я ему: «Идиот! Кретин! Что ты наделал?!». Достали мы ее, посадили в кабину, отвезли в поселок. Да что? Уже не дышит. Схоронили в Мурманске. А дело замяли. Автоколонна была коммунистического труда, и вообще многим грозили неприятности. На суде только я и выступала. Никто связываться не хотел. Его оправдали.

И вот теперь каждую ночь она мне снится. Садится в гробу и говорит: «Зачем не одели вы мне коричневые туфельки? Мне так их хотелось!»

А мы надели ее лучшие туфли по 30 рублей. Коричневые – те за 15. Но, видно, они ей больше нравились. Мне не сказала. На Севере знаете как: дождь, снег. Тем более - весной. Она их почти не носила, вот я и не знала. Вообще-то я в морг обе пары принесла: какие подойдут. Ну и одели черные. Я ведь не знала, что они ей меньше нравятся.

И вот она мне каждую ночь снится.

Я уж эти туфли ее родителям в Мурманск отослала – пусть на могилку положат.

Не помогло.

Каждую ночь снится…

 

ПИСЬМО

Сегодня тетя Лида, приходящая домработница Кирстенов, встала рано: тащиться через пол-Клязьмы, будить барчука в школу. Она уже закрывала за собой калитку, когда к ней подошла почтальёнша, протянула письмо и потребовала 3 рубля за марку. Пришлось возвращаться назад, брать деньги и расплачиваться. Только потом она посмотрела на конверт. Конверт был сложен военным треугольником, хотя Эва! война, почитай, четыре года, как кончилась. Марки не было, что уже странно, но удивительней был адрес: Московская обл., пос. Клязьма, Лиде. Ни улицы, ни номера дома, ни фамилии. К тому же Лиде! А сколько лет все ее кличут Лидией Ивановной?!

Письмо, тем не менее, дошло. В том, что оно именно ей, она не сомневалась. Хотя подчерк был незнакомым.

            Читать она сразу не стала – пошла, куда шла.

            Растолкав Олега, накормив и снарядив его в школу, она, нарубив дров и принеся ведро угля, села растапливать печь. И только когда печь добродушно загудела, распечатала конверт и стала медленно, по складам, читать.

Здраствуйте доч Лида и зять Володя и внучичка Наташа катораю я ищо ниведал. Разрешите Вас поздравить сновым Годом сновым счястьям и самое главное сновым хорошым здоровьем. Лида я ждал от вас хотябы написалабы нам письмо. Но я не мог дождаться. Я прошу вас с Володей приедте к нам во Льгов в гости к Новому Году. Мы теперь живем здесь в городе Льгове. Мой дом рядом с вакзалом.

Дочичка Лида я низнаю почему ты нанас абидилась и миня нипризнаешь за отца. Я нивчом нивяноват что нашы жызня так создалась что тибя забрала тетя Шура и так внушила тибе чтобы звала миня дядя а ни папа. Я приезжал к вам Москву и хател тибя забрать, но Шура рассоветовала. Говорит люди едуть в Город а ты бирешь в деревню. Мне тебя жаль, что выросла у тети Шуры. Когда балела твоя мама, она все это говорила чтобы я отдал тебя тети Шуре. Было очень трудно жить нам одним без матери.

Доч Лида я ищо работаю стал уже старый напенсии. Мне 69 лет скоро умерать. Приятно мне с вами повидаться. Мы вас встретим и проводим.

Привет зятю Володе и внучечке Наташы и теты Шуры.

Жду отвас ответа.

Перепелкин, Иван Фомич

Лидия Ивановна прочла письмо, немного посидела, вглядываясь в наступающее утро, затем еще раз прочла. Потом открыла дверцу печи и бросила туда письмо. Бумага вспыхнула, вспорхнула и улетела в трубу.

 

СКАЗ О ПОПЕ

Тарасовский поп Никон был забойный мужик. Голосом стаканы бил. Как дьякон у Толстого. Интересно, что тонкие круглые не колются, а толстые, граненные – запросто. Берет в руку и басит, как в микрофон:

- Господи помилуй!

Негромко вроде, а стакана нет.

Бывало стою с отцом в церкви на поминках, держу в руке свечу, воск стекает, руку жжет. Поп, шествуя мимо, не прекращая службы:

- Свечу наклонииииии

Хор вторит. Служка шепотом:

- Покойник распух, крышка не закрывается!

Поп во весь могучий голос:

- Хуууй сыым!

Хор:

- Аллилуйя! Аллилуйя!

Выпить тоже не дурак. Однажды перебрал, упал в могилу и лежит. Бабы сверху

- Вылезай, батюшка! Покойник ждет!

А из могилки:

- Ему не к спеху, а я отдохну.

 

ТЫ И ТВОЕ ИМЯ

Хоть горшком назови…

Уже в раннем детстве меня занимал философский вопрос: меняется ли суть вещи от ее названия? Или судьба человека от того, на каком языке значима записанная в паспорте фамилия? Возьмем пары: Кузнецов-Шмит, Сапожников-Шумахер, Абрамов-Абрамович, Ключевской-Бекман. И так далее... Ну, а теперь паре близнецов присваиваем одну и ту же фамилию, только первому - значимую на одном языке, второму - на другом. И выпускаем жить в Россию. Будет ли отличаться их судьба и, если будет, то чем?

Вопрос, может, для кого и философский, а для меня так вполне конкретный. Сам я на него ответить не смог, но ответила жизнь.

Уже в детском саду стал я понимать (точнее мне объяснили), что я не такой как все. Т.е. по внешнему виду и по прыгучести – вполне обычен, и имя (Игорь) вполне обычно, - и все же – не как все. Ибо у гражданина есть фамилия, а она, оказывается, у всех кончается на – «ов» или –«ин», а у тебя – на «ман». Казалось бы: ну и что?!

Очень даже «что» ребята, особенно если живешь во времена Отечественной Войны и в эру борьбы с космополитизмом, причем в СССР и России.

Так или иначе, но уже в раннем возрасте окружающая среда противопоставила себя мне, а мне пришлось противопоставить себя ей.

В детском саду я грустил в одиночку, но в первом классе Клязьминской школы №3 у меня появился напарник – Сашка Гельфенбейн. Собственно я знал его давно – наши дома-дачи располагались на одной улице. Но тогда он был Карпов (по-матери) и мы не дружили. В школе же он оказался Гельфенбейном, сыном русского немца, репрессированного в начале войны и сосланного куда-то в Сибирь. Зачем мать поменяла ему фамилию - не знаю. Пыталась ли она сохранить память о любимом друге, как говорили одни, или просто обеспечила себе алименты, как говорили другие, не знаю. Судьбу сына она, однако, поломала.

С Сашкой в школе мы сразу скорешились и уселись на одну парту, образовав узел сопротивления. Он был похож на немца (точнее на немца в представлении русских): высокий, тощий, рыжеватый, с обильно посыпанным веснушками лицом и руками. С ним все ясно – типичный Фриц. У меня же была неопределенность. Я был и выше и тоще его, и фамилия у меня была немецкая (я знал, что был русский немец Леонид Бекман – автор музыки к российскому шлягеру всех времен «В лесу родилась елочка», что жил где-то художник Макс Бекман, тоже немец-перец), но (Увы!) сам я немцем не был, принадлежа ко всяким разным шведам! Объяснить же клязьминской шпане, кто такие шведы и откуда они тут взялись - дело неподъемное. К евреям (в классе они тоже были) я никакого отношения не имел, поэтому стал немцем, примкнув в их глазах к врагам отечества.

Так окружающая среда создала из двух русских пацанов немецкое землячество.

Сидели мы на одной парте, и в школьном журнале наши фамилии стояли рядом. Каждая учительница зачитывала список класса: Бирюков, Бураков, Бекман, Гельфенбейн (любопытный взгляд на нас), Громов, Громова… Интересно было отслеживать оттенки интонаций. Учились мы с ним, кстати, плохо. Но не из принципа, а так, из-за лени. Жили рядом, а в школу ходили на противоположный конец Клязьмы (дачный поселок в 27 км от Москвы по Ярославской дороге, если кто не знает). Путь не близкий (чуть больше 2 км) и опасный, особенно ночью (одно время учились во вторую смену), и особенно в период веселого разбоя – послесталинской амнистии. Опасность и дальняя дорога объединяли нас.

Были знакомы и наши родители. Его мать и моя сестра работали воспитателями-преподавателями в местном Детском доме. Отец, не пропускавший мимо ни одной юбки, при встрече у колодца именовал ее не иначе как фрау фон Гельфенбейн, а она его – херр фон Бекман. Местная публика тащилась…

Объединяла нас и любовь к оружию. Только я изготавливал взрывчатку, а он – заточки из напильников. В средних классах я все время проводил в своем сарае-лаборатории и Сашка мне ассистировал, выполняя роль техника-лаборанта, а так же начальника испытательного полигона. Одно время мы работали дружно, но постепенно пути стали расходиться. Где-то в седьмом классе мне удалось создать присадку, превращающую нитрат аммония (мирное удобрение, его в больших количествах завозили на наши дачные участки) в мощную и легко инициируемую взрывчатку. Она годилась и для мин, и для ракет, и для патронов. Но, если я свой арсенал использовал в мирных целях (выкорчевывал пни на участке, направленным взрывом создал сточную канаву вдоль улицы, устроил фейерверк в школе, прибил бешеную собаку), то Сашка толканул взрывчатку уркам, которые подорвали ею стену клуба и похитили радиолу с аккордеоном. Мне это не понравилось. Тем более, что мы с Валей Золотой как раз стали ходить туда на уроки танцев. Дама была недовольна исчезновением музыки, а я танцевать так и не научился. Пришлось объяснить Александру, что он не прав. Он обещал исправиться.

Но вскоре у нас опять возник конфликт интересов. Дело в том, что еще в начальной школе я изобрел специальные чернила. Внешне они были вполне похожи на обычные, их можно было наливать в чернильницы-непроливайки. Однако у этих чернил была одна особенность, если исписанную ими бумагу (спустя примерно час после написания) встряхнуть, то чернила ссыпались с нее в виде мелкого порошка и бумага становилась девственно чистой! Поэтому мы подменивали чернильницу на учительском столе, в результате чего двойки в наших дневниках и в учительском талмуде исчезали, как будто их и не было. Так что родители к нам с глупостями не приставали. Но жизнь прекрасна и удивительна! В девятом классе я ни с того ни с сего стал круглым отличником, и пошел на медаль. Естественно, нужда в спец. чернилах для меня отпала, более того – они стали вредны. Производство я прекратил, чем вызвал Сашкино недовольство, который продолжал следовать прежним курсом. Он попытался сам наладить выпуск чернил (как я теперь понимаю, он к тому времени организовал их подпольный сбыт, поскольку у некоторых товарищей была (и есть) потребность в исчезновении собственной подписи на важном документе). Но у него ничего не вышло (Петушиное слово знать надо!).

Окончательно наши пути разошлись в десятом классе. К этому времени мне удалось создать мощную взрывчатку в виде бумаги. Из этой бумаги я изготовил записную книжку – блокнот и только приладил в корешок взрыватель, как Сашка ее у меня увел. Просто украл! Мало того, он ею подорвал «Победу» нашего военрука (вместе с самим военруком, кстати). Военрук, конечно, сволочь, и нас преследовал, как представителей чуждого элемента. Ну, так у нас вся страна – ксенофобы, что ж нам теперь? Изводить все население?! Никакой взрывчатки не хватит.

После этого теракта я с Сашкой больше не водился. Тем более, что сам лишился лаборатории. Перед экзаменами на Аттестат Зрелости работал я над созданием вакуумной бомбы. Тогда меня интересовала динамика объемного взрыва атмосферы. Игрался с пылью безобидных веществ (канифоль и сахар), когда эта смесь взяла и рванула. Интересно, что в сарае исчез кислород, создался вакуум, стены и крыша были втянуты во внутрь, а меня выкинуло наружу! Отделался легким испугом, хотя всю жизнь кашляю, и дожил до инфаркта легкого…

Теперь я Сашке стал не нужен, и мы рванули в разные стороны.

Он организовал большую и активную банду, славившуюся своей жестокостью. Со стороны казалось, что ребята не столько хотят разбогатеть, сколько кому-то за что-то отомстить. И кому-то что-то доказать. Интересно, что было бы, живи Гельфенбейн в другой стране и в другое время. Нашел бы он иной способ самовыражения. Не знаю!

Его не поймали и не судили. Все проще. У него с коллегами вышла разборка и его на полном ходу выкинули из электрички. Он остался жив, но ему ампутировали обе ноги. Довольно много лет он служил нищим на клязьминском рынке, пока окончательно не спился и замерз у стены склада. Того самого, с которого мы когда-то тырили карбид.

А я пошел в МГУ, в теоретики. Ибо эксперимент – опасен и вреден…

Теперь вопрос: оставь ему мать фамилию Карпов, кем бы он стал? То-то и оно!

О Гельфенбейнах, как таковых, я никогда особо не задумывался, но как-то казалось, что Сашка у нас один такой уникум. Однако, прогуливаясь по фойе Энергетического института, я наткнулся на стенд в котором были представлены отцы-основатели. Среди них был доцент Александр Александрович Гельфенбейн. Совпали и имя и фамилия (отчества моего Сашки я не знал). Может это его отец? Навел справки, оказалось – нет. Александр Александрович, во-первых, русский, а, во-вторых, расстрелян в 38-ом году, тогда как Сашка родился в 41-ом. Жаль, хорошая история могла бы получиться.

А Гельфенбейнов в России было много. И сейчас есть. Но скоро их (равно как Бекманов) здесь не будет. Вымрем, как динозавры.

Может оно и к лучшему…

 

ЭЛЬ-ВИРА

На второй год войны наше семейство поселилось в дачном поселке Клязьма, что по Ярославской дороге, в 27 км от Москвы. Жили мы недалеко от станции в большом доме на обширном участке, покрытом соснами, фруктовыми деревьями, кустами неизвестной природы и крапивой. Дом дореволюционной постройки был мало приспособлен для существования, особенно зимой. Но у него было важное преимущество – число комнат вдвое превышало число обитателей. Важное дело, когда вся Москва теснится в коммуналках. У нас же не только в доме, но и в округе соседей, считай, не было. Зимой близлежащие дачи пустовали, а летом народа не было видно: участок большой, к тому же густо заросший по краям боярышником, сиренью, малиной, рябиной, шиповником да крыжовником. И вековыми липами.

Так что детство у меня прошло в безлюдке.

За усадьбой стоял сарай, хитрой конструкции. В плане он имел форму буквы Г. «Ножка» располагалась на нашем участке, а «верхняя планка» - почему-то на чужом. Эта часть сарая была плотно окружена строениями, принадлежащими трем соседям. Сараи, туалеты, души, крольчатники, курятники и гаражи лепились друг другу, образуя некий кластер фантастической структуры. В этом хаосе, обнаружить ответвление нашего сарая было невозможно даже глядя с верхушки сосны. Тем более, что кластер густо пророс деревьями и кустарниками всех видов. Даже осенью, когда видимость улучшалась, выступал только торец сарая, да и тот наполовину прикрыт туалетом.

Сарай внутри имел не стандартную планировку, включавшую тайную комнату, обнаружить которую было можно, но трудно. Прямо напротив входа располагался бункер с каменным углем, направо – чулан с садовым инвентарем, а налево – бревна, козлы,  поленницы дров. Пребывающие в свободном беспорядке доски, слеги, дранка, метлы-веники, корзины, тазы, велосипеды, мешки с цементом и паклей образовывали лабиринт, по которому можно было перемешаться лишь с серьезным риском для жизни. Только четко зная маршрут, удавалось приблизиться к дощатой стене, которая была вовсе не стеной, а входом в тайную комнату. Шит из трех досок, при нажатии на нужный край поворачивался вокруг оси, и открывал довольно свободный проход в мое царство.

Я подробно описываю диспозицию, чтобы объяснить, почему не только гости нашего дома, но практически все домочадцы не знали о существовании данного помещения, а если и знали, то никогда в нем не бывали. Так что в случае нужды, я мгновенно и бесследно исчезал из поля зрения друзей и врагов, не покидая при этом участок. И так же неожиданно возникал, пугая дам.

В этом тайном отсеке сарая и помещалась моя лаборатория. Полноценная химическая лаборатория. Даже с тягой – роль которой выполняла печь-камин. При желании ее можно было топить, хотя основное ее назначение - проветривание комнаты и удаление вредных испарений, часто сопровождавших мою экспериментальную активность. В аварийных ситуациях дополнительное проветривание велось с помощью двух узких, но высоких окон. Лаборатория позволяла химичить практически весь год. Лишь в сильные морозы в ней становилась холодно, так что замерзала вода и некоторые растворы.

В комнате много химической посуды: стаканы, колбы круглые, конические всех размеров из жаропрочного стекла, реторты, дефлегматоры, тигли из керамики, графита (один -  платиновый), оборудование для тонкой перегонки (на шлифах!), пипетки-бюретки для титрования, бюксы, барботеры, эксикаторы скальпели-шпатели, две электрических печи, включая муфель на 1300оС, термометры (обычные и контактные), ящики с пробками (корковыми и резиновыми), весы (технические и аналитические), термостат, немецкий микроскоп с хорошим увеличением – много чего, всего не перечесть. Мог я гордиться и своим набором реактивов: кислоты-щелочи, многочисленные соли, чистые металлы, полимеры располагались вдоль стен на стеллажах. Конечно, мать моя была химиком, и предки, насколько они мне известны, - химики-алхимики. Но они лабораторию не оснащали. Все, что я имел, я добыл сам!

Вы себе не представляете, какие в Москве существуют свалки-помойки при институтах химической (и околохимической) направленности. Не то что лабораторию в сарае – завод построить можно, навечно обеспечив его сырьем. При упорстве, хитрости и смекалке, естественно.

В тайной лаборатории была своя тайна (тайна второго уровня). В углу были зарыты три большие железные бочки из-под бензина. Корпуса их были закопаны в землю, снаружи видны только крышки. В них хранились те реактивы, которые требовались в больших количествах (поваренная соль да сода, к примеру). Хитрость в том, что только две бочки были настоящими, а третья - нет. Т.е. внешне все обычно – бочка, как бочка. Крышка стандартная, если ее поднять открывался вид на реактивы. Однако эти реактивы залегали до глубины 30 см. И располагались они в большой кастрюле. Кастрюля с реактивами легко вынималась и становилось очевидно, что данная бочка вовсе не бочка, а железная труба, ведущая в таинственную темноту.

По железным скобам, а затем – по приставной лестнице можно спуститься вниз. Вы окажетесь в подземной комнате, тех же размеров, что и на верху (примерно 18 м2). Стены помещения уже не были деревянными – они были выполнены из литого бетона (равно, как пол и потолок). Никаких швов-зазоров, полная герметичность. В углу размещалась печь-камин с прямым дымоходом, по которому при желании и известной ловкости можно было выбраться на крышу сарая. Труба нижней печи объединялось в один короб с верхней, так что снаружи торчала одна каменная труба. Печь играла важную роль, как тяга и как источник тепла. В нижней лаборатории можно было трудиться весь год, морозы – не помеха.

О существовании этой сверхсекретной лаборатории, кроме меня, знали всего двое: Эльвира и Саша. Эльвира только знала, но никогда в ней не бывала, а Сашка Гельфенбейн, исполнявший роль техника-лаборанта, изредка спускался, помогая в срочных экспериментах, результаты которых могли быть не правильно истолкованы правоохранительными органами.

Но это еще не все! Была и тайна третьего уровня.

Сбоку камина была дверца, если ее открыть - обычная духовка. Такие духовки имелись почти в каждой клязьминской печи. Странность была в ее сравнительно больших размерах: внутрь без проблем мог пролезь взрослый мужчина. И не грелась она никогда, ни при какой интенсивности топки. Ну, да мало ли…

Как вы, возможно, догадались, это была вовсе не духовка. А лаз в очередное помещение, прикрытый дверцей, имитирующей торец духовки. Довольно длинный – метра полтора. Преодолев это расстояние, вы оказывались в третьей комнате, по объему примерно равной первым двум, но выполненной в виде прямоугольного бака. Стены, пол, потолок были сделаны из стали, причем броневой, толщиной около сантиметра. Попытки просверлить отверстие в стене не увенчались успехом – сверло стиралось до основания. Именно в этой комнате я испытывал новую взрывчатку и изготовленные на ее основе взрывные устройства. Взрывать можно было, что угодно. Снаружи ничего не было слышно. Даже земля не слишком тряслась. Здесь я держал аппаратуру для количественного измерения как эффективности взрыва, так его термодинамических и кинетических параметров. Существенным недостатком этой третьей суперсекретной лаборатории было отсутствие вентиляции – долго в ней находиться было нельзя, даже при работе бытового вентилятора. Впрочем, и не надо…

О взрывном полигоне не знала ни одна живая душа в мире.

Кто, когда и зачем построил этот выдающийся инженерный комплекс – сарай-бункер-цистерна – не знаю. Как бомбоубежище его никогда не использовали.

Обнаружил и полностью исследовал свой будущий лабораторный корпус я уже в конце третьего класса. К пятому классу все три лаборатории были полностью оборудованы, и я интенсивно вел научно-экспериментальную работу. Продукцию в «полупромышленном» масштабе начал выдавать в шестом классе.

Жил я с отцом, матерью, старшей сестрой Леной и её дочерью Таней. Племянница моя была на 2,5 года моложе меня, и именно она играла роль сестры. Была еще собака Гера – немецкая овчарка голубых кровей, две кошки и пять кур. Родители целыми днями пропадали на работе, и я оставался на попечении домработницы. Домработницами обычно служили пухленькие хохотушки – слабость отца, но попадались и бывшие учительницы, недобитые аристократки и даже одна поэтесса. Во времена, относящиеся к данному рассказу, домработницей была Маруся. Рослая, довольно полная, но крепкая женщина лет сорока. Она приехала к нам из брянской деревни, сожженной фашистами. Муж ее был председателем колхоза, так что она принадлежала когда-то к сельской элите, чем гордилась. Муж, однако, погиб на фронте. Она появилась в Москве, спасаясь от голода, и лелея кое-какие честолюбивые планы.

Жила у нас и ее дочь Эльвира. Она была на 2 года моложе меня, но училась на 4 класса ниже – отстала из-за войны и оккупации. Застенчивая девочка, ни с кем из сверстниц не дружила, училась довольно плохо, но была крайне самостоятельной в быту. Мы с ней практически не общались. Живет себе, ну и пусть живет….

Однако, в один прекрасный день я обнаружил ее у себя в лаборатории. Эльвира стояла у стены, около двери, ни к чему не прислоняясь и ни на что не опираясь. Спина была абсолютно прямой и держалась параллельно дверному косяку. Она молчала и пристально следила за мной почти не мигающим взглядом.

Она настолько мало интересовала меня, что я нисколько не возбудился: не обрадовался и не огорчился. Пришла, так пришла. Стоит – пусть стоит. Смотрит – пусть смотрит. Ее проблемы…

Я тут же забыл про нее и начал химичить.

На другой день, она явилась снова и снова молча встала у стены. С тех пор она практически не пропускала моего лабораторного дня (точнее вечера, поскольку я попадал сюда обычно после школы). Шли дни, недели, даже годы – картина была та же – у дверей стояла неподвижная статуя с нереальной осанкой, одетая в школьную форму, с аккуратным красным галстуком. Она не только никогда не задавала вопросов, типа: что ты сейчас делаешь, зачем? Что есть химия? В лаборатории она не произносила ни слова. Она не реагировала на аварии – взрывы, выбросы паров, падение посуды. Она не бросалась собирать осколки стекла, не удирала, не бросалась на пол, как Сашка-трус при взрыве автоклава с водородом, не закрывала рот платком, борясь с удушьем. Ее ничего не пугало, не волновало, не восхищало, она не подходила к столам, не трогала реактивы, не заглядывала в микроскоп. Статуя, как статуя. Что все же удивительно, поскольку в других точках пространства она была обыкновенной девчонкой, без аномалий и закидонов. И без прямой спины, кстати, тоже.

Зачем она приходила?

Сначала этот вопрос меня никак не волновал. Потом я задумался. Нравился ли я ей сам, так что она хотела побыть со мной наедине? Интересовала ее обстановка научной лаборатории, оборудование, сами опыты, цвет и запах? Может ее привлекал комплекс: я и наука? Или ей самой хотелось химичить?

Одно время я пытался ответить на эти вопросы экспериментально.

Изредка, я отвлекался от основной работы, и невзначай производил эффектный опыт. Из серии «Занимательная химия». Я наливал стакан воды, переливал в пустой и вода превращалась в вино, переливал в другой стакан – снова вода, поджигал – вода загоралась; капал воду на соль – вспыхивало пламя; расправлял газету, прикасался в некоторой точке тлеющей лучиной и по газете начинал распространяться черный след, описывая фигуру зайца, волка, гнома; ставил свечи, одна из которых горела желтым цветом, другая зеленым, третья – красным, четвертая – малиновым, а пятая – синим. (Трудное дело, однако. Парня, который продемонстрирует мне свечу, горящую синим светом, беру на химфак МГУ без экзамена). Иногда я разнообразил фокус: ставил свечу, пламя которой было сначала окрашено в один цвет, потом в другой, затем – в третий. Погорев разными цветами, свеча вдруг начинала фонтанировать бенгальскими огнями. Насыпав в кювете холмик из красного песка, я заливал в его макушку изопропиловый спирт и поджигал. Холм превращался в вулкан: огненные бомбы разлетались во все стороны, пепел застилал окрестности. Гора увеличивалась в десятки раз – у нее даже кратер образовывался! Из другой кучки вдруг возникала змея, она свертывала кольцо за кольцом, распухала и шипела. Однажды покрасил люминофором с радием кота – он превратился в чудище боевого раскраса. Светился он постоянно, холодным светом Смерти. Дух захватывало! Особенно ночью. Соседка описалась, увидев чёрта на заборе. От него кошки шарахались, не то что крысы. А что? В Англии - собака Баскервилей, в России - кот Кирстена. Разумно? Разумно! Другой раз я сам возник из-под земли с грохотом, в огне и дыму. Как Мефистофель…

Никакого впечатления. С таким же успехом я мог вязать спицами носок, сидя в кресле-качалке.

Фокусы я делал все реже, а потом прекратил за ненадобностью.

Кстати, некоторые продукты моей деятельности (монокристаллы, имитирующие рубины, изумруды, сапфиры; звезды на елку, усыпанные красными или зелеными камнями; диадема, украшенная бриллиантами; шутихи на базе бенгальского огня; хлопушки с конфетти и небольшие фейерверки; подковки на сапожки, из которых при беге по асфальту вылетали снопы золотистых искр и многое другое), что ей дарил на Новый год, Эльвира принимала. Причём с удовольствием: рассматривала, играла, демонстрировала на школьных праздниках. Но принимала, как куклу и ленту, т.е. как нечто, купленное в магазине. Хотя знала, что это я сделал сам, и прекрасно видела все стадии производства. Нет, чтобы поблагодарить за сообразительность и умение. Ни боже мой…

Вся окрестность – от Тарасовки до Пушкина знала меня по кличке Химик, и я старался оправдать доверие. Ко мне обращались за реактивами, в основном – за карбидом кальция. Народ простой – фантазии нет. Дальше идеи насыпать карбид в чернильницу училки, или пуганья девчонок, во время купанья в реке, внезапно вылетающими со дна бутылками, дело не шло. Но я просьбы удовлетворял, хотя педагогический коллектив местных школ и участковый милиционер были слегка в курсе, и время от времени пытались привлечь меня к ответственности. А за что?! Прометей дал людям огонь, а уж куда они его применят: будут ли греться у костра, или сжигать зарвавшегося диссидента – не его проблема. И не моя…

Знай местный люд, что я произвожу самогонку из любого продукта – картофельной ботвы, берёзового полена или из бузины – цены бы мне не было. Но я не останавливал производство на стадии водки, а продолжал до получения спирта – ректификата (химически чистого и даже чистого для анализа). Изредка синтезировал и абсолютный спирт. Алкоголь я сам не употребляю и спирт мне нужен исключительно для дела. Свои же достижения в области самогоноварения не афишировал, и этом смысле жил спокойно.

Помогал я погорельцам с остатками икон. Особо крупный заказ был от попа местной церкви, когда она сгорела, мне доставили переплавленный иконостас. Через месяц я выдал слитки чистых металлов: золото, серебро, медь и почему-то никель. (Откуда в окладах икон никель?) Разделил сплав на компоненты. Клязьминскому фотографу помог переработать многие литры отработанного фиксажа в чистое серебро. Получилось довольно много. Потом у него были неприятности, когда он попытался толконуть его на нашем базаре. На местной свалке поставил методику переработки выброшенных приёмников и телевизоров на серебро-золото и другие драгметаллы.

Меня благодарили власти, жал руку прокурор…

Иногда меня просили пробить дыру в рельсе, переплавить какую-нибудь тугоплавкую сталюгу, сварить какой-нибудь сплав. Я не отказывал – термита мне не жалко.

Домашних я пользовал стандартными лекарствами собственного производства: аспирин, стрептоцид, анальгин, да йодная настойка. Иногда по спецзаказу изготавливал и нестандартные. Одно время производил боржоми – от настоящего не отличишь. Организовывал радоновые ванны (при желании – с сероводородом). На курорт ехать не надо. Постоянно снабжал отца восстановителем – благодаря нему седых волос становилось меньше, усы черными, а сам он – отставным гусаром.

Так я контактировал со взрослой аудиторией. Между тем сам я был отроком и общался в основном с лицами переходного возраста. И не зрелого ума…

Если говорить о мелком хулиганстве, то изготавливал я йодистый азид – уж больно громко он взрывался. С резким, как выстрел пистолета, звуком. Приятно невзначай рассыпать его по полу школьного коридора в виде мелкой пыли, а потом в компании коллег смотреть, как высоко подпрыгивают школьники и школьницы, учителя, уборщицы, директор, и даже военрук, взрываясь на каждом шаге. Забавно, кина не надо! Удобно кошку или собаку пустить по следу порошка. Большая часть пути у них идёт в свободном паренье. Визг, лай, мяуканье и трагический хор за сценой. Доколе!!!

С этим йодистым азидом у меня вышло приключенье. Обычно я синтезировал его в небольших количествах – пару граммов, не больше. А тут зачем-то наработал кучу с мужской кулак. Качаюсь себе на табурете, положив ноги на стол. Все делаю по методике. А в прописи какой-то мудак написал – промыть эфиром. Я беру эфир и первая же капля взрывает все добро. Взрыв получился знатный – грохот и клубы фиолетового дыма из токсичных паров. Я полетел с табуретки вверх ногами и распластался на полу. Эльвира чихнула и недовольно наморщила носик.

Большой простор для хулиганства дает металлический натрий. Ну, да вы сами знаете…

С детства меня интересовала тайнопись. Не столько в плане сложных шифров, сколько в чисто химическом смысле. Конечно, можно пойти по пути подпольщиков и использовать молоко. Однако, написанное молоком вовсе не так невидимо, как гласит молва – на чистом листе бумаги жирный след выдает секрет. Кроме того, для проявления текста нужен горячий утюг, что грубо. После проглажки надпись возникает необратимо, что нехорошо. Я довольно быстро подобрал составы, не оставляющие никаких следов на любой бумаге, но видимых при освещении ультрафиолетовой лампой. Такие чернила хороши для обывателей, но спецслужбы о них прекрасно осведомлены и для них тут тайны нет. Изготовил я радиоактивные чернила. Они тоже не видны, а выявляются только при контакте с фотобумагой (и после ее проявления). В качестве изотопа я использовал тритий (мягкий бета-излучатель), такую радиоактивность никакими дозиметрами-радиометрами не обнаружишь. Тайнопись довольно надежная. Этими чернилами я вел дневник, и записывал изобретения, а также некоторые методики, которые хотел утаить от общественности (в лице единственного лаборанта – Сашки). Но для школьной практики подобные чернила не годились. Пришлось изобрести нечто новое. Мои симпатические чернила становились видимыми, если на них подышать. Важно, что спустя 2-3 мин надпись исчезала. Если на нее снова подышать – опять появлялась, а потом снова исчезала. И так – многократно. Для шпаргалок – очень удобно. Мы с Сашкой приносили на контрольные чистые листы бумаги, содержащие тем не менее заранее написанное (и проверенное продвинутыми подругами) сочинение, перевод на английский какого-то текста, математические или физические формулы. Достаточно подышать в нужном месте на бумагу и обвести появившуюся надпись обычными чернилами. Тайнопись сама собой исчезала, а новый текст оставался. Можно сдавать работу. По просьбе Сашки делал я и видимые чернила. Они были вполне обычными, но с одной особенностью. Если исписанную ими бумагу (спустя примерно час после написания) встряхнуть, то чернила ссыпались с нее в виде мелкого порошка и бумага становилась девственно чистой! В младших классах мы подменивали чернильницу на учительском столе, в результате чего двойки в наших дневниках и в учительском талмуде исчезали. Так что родители к нам с претензиями по поводу плохой учебы и ужасной дисциплины не приставали.

Много внимания пришлось уделить отработке системы стирания всевозможных текстов. Важно, чтобы написанное полностью исчезало (и по-возможности быстро), а бумага оставалась девственно чистой – никаких подчисток. И соседний текст (или там печать) никак не повреждался. Проблема тут в создании универсального средства – чернила-то разные, сорта бумаги разные, да и манера письма у людей разная – некоторые так жмут на перо, что даже после удаления чернил, надпись читается в виде царапин. Трудное дело! Я продвинулся довольно далеко, но все же универсального средства не нашел. Единственно, что получалось эффективно – это удаление печатей и штампов. А текст надежно удалить получалось не всегда. В таких случаях поверх стертого текста лучше писать новый. Тогда подделка документа становится незаметной. Попутно я разработал методику переноса текста с одного документа на другой. Берешь промокашку, пропитанную особым раствором, прикладываешь к печати, поставленной на каком-то документе, а затем прикладываешь к своему. Прогладил утюжком – и у тебя появилась официальная бумага со всеми «подлинными» подписями и печатями. Важно, что оригинальный документ остался неизменным – печать несколько тускнела, и всё.

С такими документами удобно доставать химреактивы, изотопы и оборудование. Да и пропуска в разные закрытые предприятия вещь немаловажная, я уж не говорю о билетах в кино.

Это было, конечно, баловство. Возможно, за такое баловство кое-кто отвалил бы мне кучу денег. Но собственный каприз мне как-то ближе. Я – человек свободный, что хочу – то и делаю, а чего не хочу – того не делаю. И никто мне – не указ. Даже ООН…А за деньги я вообще не продаюсь.

Я не всё время предавался хулиганству. Были у меня и серьёзные дела – изобретение и производство новых видов ядов, наркотиков и взрывчатки.

Естественно, что яды типа синильной кислоты, цианистого калия, солей мышьяка, ртути, таллия, бериллия мне производить нужды не было – расфасованные в банки они стояли на полках нижней лаборатории в полном ассортименте. Их количества вполне достаточно чтобы отправить на тот свет не только жителей нашего посёлка, но и все население Подмосковья. Так что нарабатывать новые запасы смысла не было. Лучше придумать новые (или воссоздать старые, созданные по старинным, надежным рецептам).

В первую очередь меня интересовали яды мгновенного действия. Скажем, бросается на тебя в тёмном переулке бандюга, ты его уколол (можно иголкой в ногте, можно зонтиком, можно – метко брошенным дротиком) и путь свободен. Или надоела тебе какая дама, послал ей букет цветов или флакон духов, та понюхала – и нету дамы. Аналогичный эффект дают мази, кремы, помады. Можно даже телефонную трубку ядом помазать – товарищ её из рук не выпустит, так с ней на тот свет и перекинется. Потребность в таких ядах большая, поэтому я произвел обширную номенклатуру. Там были природные яды, для чего пришлось построить небольшую оранжерею и выращивать нужные растения. Впрочем, многие травы росли прямо на грядках клубники. Все видели, но никто не догадывался зачем они здесь, и сколь они опасны для здоровья (после соответствующей обработки, естественно). Но в основном синтезировал искусственно – возни меньше, а эффективность выше. Рецептуру брал из секретных отчётов, которые читал в секретной библиотеке НКВД-КГБ (Я уже, кажется, упоминал, что мог изготовить любой пропуск куда угодно и любое разрешение на что угодно).

Не менее интересна другая группа ядов – действующих медленно и приводящих к смерти вовсе не от отравления, а от какой-либо известной болезни: воспаления легких, рака, инфаркта-инсульта. Человек год болеет, лечится в Кремлевке, у него диагноз, поставленный по всем правилам консилиумом профессоров. Врачи старались, но Увы! Они не всесильны. Бог дал – Бог взял. В крови никакого яда нет, да и отравитель с болезным год не виделся. Кто на него подумает? Медленно, конечно. А куда спешить?

Изготовил я набор и таких ядов. Наловил мышей под домом, попробовал на них, всё нормально, быстрые яды действуют мгновенно, медленные разрушаются сразу и выводятся из организма, но вызывают болезни – смертельные болезни. Так что эта часть работы получилась удачной.

С наркотиками дело подвигалось вяло. Я, естественно, выделил из природных объектов (конопли, мака, грибов) всё, что надо и хорошо очистил. Произвёл и все известные синтетические наркотики. Оказалось, что синтез очень простой, любая домохозяйка может удовлетворить потребности всего Союза. Не интересно! Но в конце-концов наткнулся на жилу. Удалось получить принципиально новый и сильный наркотик. Сашка давал его друзьям на пробу – отзывы были положительными. Весьма и весьма положительными. Главное – он вызывал галлюцинации, но не давал никакого привыкания. Наркотик будущего.

Но эта моя деятельность привлекла внимание каких-то тёмных личностей, так что однажды я нашёл, что всё в моём сарае перевёрнуто вверх дном. Искали наркотики, но не нашли (они были в нижней лаборатории). Так что с наркотой я завязал, а по улицам ходил с палочкой, стреляющей иголками с ядом, да и еще с кое-каким оружием ближнего боя. Милиции я не боялся, вооружение мое имело невинный вид и ничем не напоминало традиционное оружие нашей эпохи. Так что при обыске никто ничего не обнаружил бы незаконного. Оружие же мое было химическим и, следовательно, гораздо эффективнее традиционного. Поэтому нападений-похищений я не боялся. Я бы сильно удивился, если бы кто из нападавших немедленно не отправился на тот свет. Даже если бы на меня напал взвод, вооруженный автоматами Калашникова и гранатомётом.

Главным моим делом долго было изготовление взрывчатки. Начал я с того, что отработал методики превращения сельскохозяйственных удобрений (нитрат аммония, нитрат калия и др.) в мощную взрывчатку. Пришлось придумать несколько присадок. Легко инициируемая взрывчатка годилась для многих целей: для мин, ракет, патронов, фейерверков. Ею удобно выкорчёвывать пни. Развивая идею, я создал новую мощную взрывчатку, в виде тонкого листа бумаги. Несёшь себе в портфеле записную книжку и с удовольствием сознаёшь, что эта книжка способно поднять танк в воздух или совершить какую иную полезную работу. И никакой контроль в аэропорту её не обнаружит! Бумага – она бумага и есть…

О толе, тринитротолуоле, дымным и бездымном порохе, нитроглицерине, пироксилине, гремучей ртути, я здесь даже не поминаю. Зачем предаваться банальностям? Другое дело – напалм. Хоть и не взрывчатка, а вещь полезная – сжигает всё, что встретит. Хорошая штука – пластит. Внешне вроде пластилин, а в замок двери напихаешь – и нет замка, дверь открыта – заходи. А есть такая экзотика, как соединения инертных газов. Вот эта взрывчатка – всем взрывчаткам взрывчатка. Много с ней я возился, чуть бронированную цистерну не уничтожил. Но получилось хорошо. Если бы продолжил изыскания, то эта взрывчатку можно было бы использовать вместо атомной бомбы для инициирования водородной.

Но последовавшие события отвлекли меня от этой затеи.

Надо сказать, что присутствие Эльвиры уже не было для меня безразличным. Она исключительно положительно влияла на мою активность. Я часто разговаривал сам с собою вслух, часто сам с собою дискутировал. Но теперь я обращался с сомнениями к Эльвире, как к суду высшей инстанции. Она по-прежнему не отвечала, вообще не произносила ни слова. Лишь иногда её глаза загорались, как у кошки. Тогда я понимал, что высказал правильную идею. И это тут же подтверждалось экспериментально. Присутствие Эльвиры стало необходимым, без неё почему-то всё валилось из рук. Она стала моей Музой, а может она была всеобщей богиней химии, Эль-Вирой, посланной мне то ли Богом, то ли Дьяволом с очевидной целью. Я должен овладеть всеми премудростями химии, а затем овладеть и миром. Вот зачем она приходила!

И я действительно овладел химией, действительно сосредоточил в своих руках производство алкоголя, ядов, лекарств, наркотиков, взрывчатки, удобрений, материалов. Продуктов 21-го века. Мир нуждается в них, и их же боится. Мне есть, чем пригрозить современной цивилизации. Пора кое-что от нее потребовать. Раз уж я Демон, добро творящий.

И тут Эльвира исчезла.

На окраине Клязьмы был военный городок – учебный  аэродром и ШУКС – школа усовершенствования командного состава. Со всей страны туда стекались офицеры поучиться, Москву посмотреть, да жен поменять, если удастся. В военном клубе показывали кино, устраивались танцы, смотры художественной самодеятельности. Так что раздражитель в среде клязьминских обитательниц был мощным, особенно – в среде домработниц. Но не только. Зачастила туда и Маруся, мать Эльвиры. И не зря, скоро она вышла замуж за полковника и слиняла с ним в Монголию. Эльвира ей мешала: куда прикажете ее деть? После отбытия за рубеж мамаши, Эльвира продолжала жить у нас. Мы особо не возражали, усадьба была большой, жили мы не богато, но хватало. Новая домработница, правда, ворчала, что много работы. Никто особо на это не реагировал. Но у Маруси были свои планы. Она продала Эльвиру воякам (не столько за деньги, сколько просто услугу оказала), над ней надругались, и Эльвира покончила с собой. Там ее без шума и похоронили.

Никто ничего не знал. Дома думали, что Маруся забрала ее с собой. Но я узнал, что случилось. Давно уже выправил я себе пропуска в Часть и ШУРС. После пропажи Эльвиры несколько раз ходил туда, много чего наслушался. Тот еще клоповник…

Безнаказанно это нельзя было оставить. Нужно уничтожить и их самих, и место их обитания. Прихлопнуть зловредный теремок.

Конечно, я могу в шесть секунд всех вояк перетравить, а строения спалить. Но это – как-то по обывательски, мелкая месть какая-то. Эльвира хоть и не была  моей дамой сердца, но заслуживала большего. Салют в ее память должен быть знатным…

Сразу же обнаружилось важное обстоятельство. Химический талант мой потускнел, развилась депрессия, все валилось из рук. Химичить стало опасно – того и гляди сам на тот свет отправишься, или семейство туда делегируешь.

Нельзя без Музы творить, оказывается.

Пришлось обратиться  к физике. Физика по сравнению с химией наука травоядная, но все же… Есть и у нее в арсенале кое-что, атомная бомба, к примеру. Штука серьезная –  десять лет тому назад Хиросиму и Нагасаки эффективно обнулили. Перебор, конечно. Здесь можно меньшим зарядом  обойтись.

Делать нечего, пришлось мне заняться производством атомной бомбы.

Как без особых хлопот изготовить атомный заряд у себя на кухне?

Официальных путей два. Достаете урановую руду, разделяете изотопы: уран-235 направо, уран-238 – налево (полностью делить не обязательно: достаточно, чтобы в уране 95% приходилось на уран-235). Изготавливаете два куска, помещаете их в стальную трубу и стреляете ими навстречу друг другу. Поскольку суммарная масса выше критической, то развивается цепная реакция деления, происходит атомный взрыв. Легко и просто, именно по описанной «пушечной схеме» работала бомба «Малыш», сброшенная американцами на Хиросиму. Однако, есть подводный камень. Изотопы урана разделить очень трудно (массы почти не отличаются). Нужно перевести уран в газообразное соединение UF6, что уже – не подарок, а потом использовать методы разделения: диффузию через пористые перегородки, центрифугирование, масс-спектроскопию и т.п. Методов много – толку мало. Каскады весьма громоздки – завод по разделению изотопов в поперечнике составляет 15 км. Так что территории Клязьмы наверняка не хватит. Да и кто мне позволит превратить дачный поселок в предприятие ядерной индустрии?! Так что этот подход не годился.

Второй путь вроде легче, развитые страны им идут. Берете природный уран, облучаете его в реакторе, уран-238 переходит в плутоний-239 – делящийся радионуклид, причем делящийся охотнее урана. Делить изотопы не надо, достаточно разделить элементы, химику – раз плюнуть: растворил облученный уран в кислоте, долил керосина с трибутилфталатом, потряс и дал постоять. Слои разделились – в органике плутоний, в воде – уран. Реэкстрагировал плутоний, перевел его в водную фазу, воду упарил – вот тебе и ядерное горючие. Но просто так его не взорвешь – пушечная схема с плутонием не проходит. Плутоний взрывают по имплозивной схеме: кусок плутония помещают в центр шара, шар заполняют взрывчаткой, взрыв идет внутрь (имплозия и есть взрыв внутрь), плутоний сжимается, в нем достигается критическая масса, происходит цепная реакция деления, и – мощный взрыв. По имплозивной  схеме работала  бомба «Толстяк», сброшенная американцами на Нагасаки. Увы, мне и эта схема не годилась. Во-первых, у меня не было под рукой достаточно больших запасов урана. Я, конечно, при желании мог его раздобыть, но не хотелось привлекать внимание к этому стратегическому материалу, на котором в ту пору Органы буквально помешались. Во-вторых, меня никто не пустит на ядерный реактор с собственным ураном, да я и сам не полезу: делящиеся материалы в ректор бесконтрольно совать нельзя – в разгон пойдет. В третьих, имплозию очень трудно верно рассчитать и оптимизировать. Малейшая ошибка – и бомба только чихнет. Фейерверка не получится.

Пришлось искать собственный путь.

Нашел я его довольно быстро. Известно ведь, что у урана есть еще один изотоп – уран-233. В природе его нет, но он образуется при облучении природного тория-232 нейтронами. Уран-233 – делящийся нуклид: делится он несколько хуже плутония, но заметно лучше урана-235. Тория в природе больше, чем урана, и внимание Органов он привлекает слабо, ибо атомных бомб из него никто не делает. Имело смысл попробовать.

Где взять ториевую руду я знал. Далеко ходить не надо. Недавно на берегу нашей великой реки Клязьма открыли карьер. В основном там добывали обычный желтый речной песок, но с одного края песок почему-то был черным, с металлическим блеском. Мужиков это не волновало, они грузили в самосвалы все, что попало. Но я-то знал, что желтый песок – это песок, а черные песок – это минерал монацит, т.е. фосфат тория, нужное мне сырье. Я подвалил к прорабу, и по сходной цене (обменял на кое-что фармацевтически-химическое) приобрел несколько машин черного песка. Дома объяснил, что хочу под усадьбой залить ленточный фундамент. Никто не возражал, милиция – тем более.

Не сразу, но довольно быстро, я переработал  фосфат в оксид тория (спек песок с содой, растворил в воде и осадил, делов-то!). А вот с нейтронным источником пришлось повозиться. Принцип понятен – смешал радий с бериллием, вот тебе и источник нейтронов, 15 тыс лет действовать будет.

Чтобы иметь рагу из зайца, нужна по крайней мере кошка!

Как минимум, нужен радий-226. Конечно, он везде вокруг нас, в любой глине, к примеру. Но уж больно в малых концентрациях, замаешься выделять. К счастью он присутствует во многих промышленных изделиях. Например, в часах. Видели часы с черными циферблатами (классика – Швейцарские) и постоянно светящимися стрелками и цифрами? Они светятся,  поскольку покрыты краской, состоящей из радия (источника радиации) и фосфора, святящегося под действием альфа-частиц, испускаемых радием. Беда в том, что радия нужно много – часов не напасешься. Но выход простой – гигантская свалка самолетов (военных и гражданских) на территории аэропорта Внуково. Очень  удобно, что у моей тетки была дача в Катуарах по Киевской дороге. От станции к Аэропорту  была проложена одноколейка и время от времени по ней ходил рабочий поезд. Довозил точно до свалки. Этим я и воспользовался – каждый день отправлялся за добычей. Как вы знаете, панель управления в самолете вся состоит из приборов, а те включают множество стрелок и циферблатов. И все светятся постоянно (ночью-то тоже летать надо). Без всяких радиометров ясно, что они покрыты светосоставом с радием. Специально приготовленным растворителем смывал я краситель в бидончик - уменьшал радиоактивность авиационных отходов, полезное дело делал, кстати. Никто не оценил. Я же трудился, как пчелка. Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы не счастливый случай. Разбирая с какими-то бичами очередной завал, мы оттянули в сторону кабины-крылья и открыли передвижную ремонтную лабораторию, а в ней контейнер, а в нем – ампула с радием, и с радием не для фосфоров, а  для промышленной гамма-диагностики. А это уже совсем другие активности. Совсем другие.

Проблема радия была решена. Отвез я находки в Клязьму и переработал их в хлорид радия. Источник получился мощным, даже прикрываясь железобетонной стеной с ним можно было работать только минуты.

Проблему бериллия я решил еще проще. Казалось бы - редкий элемент, где его взять, тем более – школьнику? Тупому – негде, а сообразительному - везде.

Далеко идти не пришлось. Пара улиц, три квартала, и я - у ворот бывшей артели, а теперь фабрики «Кристалл». Фабрика перерабатывает уральские самоцветы и драгоценными камнями не брезгует. Что такое эти изумруды, как не бериллиевые минералы? Самое то для развития ядерной индустрии в домашних условиях…

(Замечу для любителей точности, что берилл – минерал из подкласса кольцевых силикатов. Его формула Al2Be3(Si6O18). Образует зеленые кристаллы в виде шестигранной призмы. Драгоценными камнями считаются изумруд (смарагд), аквамарин, гелиодор (желтый берилл) и воробиевит. Густой зеленый цвет изумруду придает ион Cr3+).

Любое производство дает отходы. Горы пыли из отработанной породы заполняли фабричные дворы и проходы. Необычайно токсичные, кстати: бериллий – сильнейший яд. Администрации это известно и директор буквально расцеловала меня, когда узнала, что я готов вывезти с фабрики пару машин этого дерьма. Причем бесплатно! Подогнал я самосвал с двумя местными пьяницами, загрузили его, директриса работягам налила и вот оно: бериллиевая руда у меня на дворе. Через месяц я имел нужного количество опилок металлического бериллия.

Смешал порошок бериллия с солью радия, заключил смесь в стеклянную ампулу – во все стороны ударил поток нейтронов. Работать с таким источником не удобно, да и нужны мне не любые нейтроны, а тепловые. Пришлось городить установку. В супертайной комнате установил бочки (одну – для источника и две – для химии), а все пространство вокруг них  залил бетоном. В центре одной бочки укрепил вертикальную трубу по которой вверх-вниз свободно ходила ампула с радий-бериллиевой смесью. Нижнюю часть бочки залил парафином – замедлителем и отражателем нейтронов. В верхней части установил тонкостенные алюминиевые трубки (добытые на той же самолетной свалке во Внукове, дай Бог ей здоровья), которые заполнил порошком диоксида тория, в который я переработал «черные» (монацитовые) пески. Вылез в «духовку», потянул веревочку, ампула поднялась и мощный поток нейтронов обрушился на два десятка трубок с торием. Ядерная реакция превращения тория-232 в уран-233 началась.

А я со спокойным сердцем начал ходить в школу – пора было ее оканчивать и поступать в МГУ. Через полгода, в зимние каникулы, навестил я свое производство. Заглянуть в комнату уже не было никакой возможности – радиация убивала все живое. Но это я предусмотрел: из смежной комнаты потянул тросы, ампула источника поползла вниз, в свое убежище, а облученные трубки слегка поднялись вверх, затем переместились в сторону и опустились в бочку, наполовину заполненную кислотой. Оболочки и содержимое довольно быстро растворились. Я  открыл кран, в бочку пошел раствор трибутилфосфата в керосине. Довел Рh до нужной величины и дал постоять. Жидкости разделились на две части: внизу водная, вверху – органическая. Открыл кран, слил  раствор органики, т.е. поимел весь уран, без посторонних примесей. Раствор упарил, осадок прокалил и получил смешанный диоксид урана. Атомный заряд был готов. И никакого вам разделения изотопов урана, никаких центрифуг и прочих громоздких глупостей, никакого плутония, и следовательно, никакой имплозии. Просто и со вкусом. А рванет – мало не покажется.

Получилось чуть больше трех килограмм. Казалось бы мало, по моим оценкам, критическая масса урана-233 никак не меньше 9 килограмм. Кто-то подумает: цепная реакция деления и атомный взрыв у меня никогда не получаться. Получатся ребята, еще как получатся! Хитрый я, потому что…

Лето на носу – пора бомбу делать, кончать с этой жизнью и начинать новую.

Пошел осматривать место боевых действий. Тут меня ждало разочарование, редкое по силе: воинская часть и аэродром были ликвидированы. Совсем! Даже следов не осталось. Все было перестроено, внутри копошились юные спортсмены. Гимнасты и гимнастки готовились к очередному параду на Красной площади.

И кого прикажете подвергать атомной бомбардировке?!

Обидчикам Эльвиры я, конечно, отомстил. Списки-то у меня были. Их раскидало по стране, но найти было не трудно. Разделил я их на три категории: непосредственные участники насилия (9 человек) отправились на тот свет, не сразу, но повалявшись месяц в болях-муках в госпиталях, 14 человек получили цирроз печени и мучились с ним всю жизнь, а 17 стали просто импотентами. Не буду описывать, как я это сделал. Для химика-профессионала - процесс элементарный. Ребята знали, за что на них наслана эта напасть, а врачам знать не обязательно. Болезни обычные, миллионы ими болеют, так чему удивляться… Зачем искать какие-то внешние причины, или там злой умысел? Если бы в крови обнаружились какие яды – другое дело, а так…

Ну, а с бомбой-то что делать? Трудился я много, да и вещь полезная. Жаль выкидывать.

Кое-кто, начитавшись дурных детективов или насмотревшись не менее дурных голливудских фильмов, решит, что я начну шантажировать мир атомным оружием, разошлю письма всем правительствам и потребую пару миллиардов долларов, или господство над всем и над всеми.

На фиг мне это надо!

Мир – сам по себе, а я – сам по себе. Нам не по пути. Я химичить хочу, тихо и  одиноко, в свое удовольствие. Ибо – алхимик я, философский камень ищу. Мне вполне достаточно осознавать, что в любой момент могу уничтожить все живое на этой планете, а могу осчастливить человечество новыми веществами, материалами, процессами, к открытию которых им еще идти и идти, лет 150, а то и 200.

Могу, но не буду.

Бомбу все  же куда-то надо определить. Не может же она вечно валяться в сарае.

Вспомнил я, что семейство наше, столетиями петляя по России и миру в целом, неизменно каким-то образом оказывалось на Алтае. Когда-то мой предок был Томским генерал-губернатором, а до этого – горным инженером, открывшим и обустроившим множество рудников на Западном Алтае. Отец мой полгражданской войны провел в тех местах (с Колчаком боролся). Не глупо и мне туда податься.

Но сначала надо было поступить на химфак  МГУ. Экзамены сдал, но спеца учиться  не взяли. Хоть я в химии разбираюсь лучше всех профессоров вместе взятых. Вкатили тройку по сочинению, и все – гуляй Вася. Тройку по литературе писателю Земли Русской?! Ну, ребята, вы даете…

Нет худа без добра – я стал свободен и мог без помех решать проблему мирного использования ядерного оружия.

Устроился коллектором в экспедицию и отправился на Горный Алтай. Три месяца лазил по горкам, спускался в рудники, которые оказались практически все выработанными и в той или иной степени заброшенными, посетил Рахмановские Ключи, померил там радон, залез даже на вершину гору Белухи – наивысшей точки Сибири и спустился на плоту по Бухтарме к Иртышу. Но главное – ознакомился с отчетами прошлых экспедиций. Нашел перспективное месторождение изумрудов. Собственно его уже однажды откоыли, стали разрабатывать, но пошли немного в сторону, чиркнули по краю рудного тела, да и бросили. Но штольни кое-где пробили, местами довольно глубоко. Имело смысл здесь рвануть и в одночасье вырыть карьер, создать рудник по добычи хорошего драгоценного камня.

Сказано – сделано.

Потребовалось доставить в экспедицию кое-какое оборудование из Москвы. Вызвался я. Слетал и вместе с казенным оборудованием привез свою бомбу. В разобранном состоянии, естественно. Перетащил все в шахту, а потом – в дальний штрек. Вход туда был перекрыт железной решеткой. Но что мне решетка? Прошел ее без проблем. Проблема была, как взорвать ядерный заряд, массой значительно меньшей критической. В принципе, сделать это можно. Критическую массу не обязательно увеличивать добавлением вещества. Проще заряд сжать, ибо критичность зависит от плотности вещества. Сжать можно взрывом окружающей заряд взрывчатки (имплозия – взрыв внутрь), можно – интенсивной рентгеновской радиацией. Критическая масса существенно уменьшается при наличии замедлителей нейтронов и их эффективных  отражателей. Например, растворение делящегося вещества  в воде уменьшает его критическую массу на порядок. В какой-то мере я  использовал все эти факторы. Но основное внимание уделил веществам – размножителям нейтронов. Таким считается элемент, ядро которого поглотив один нейтрон, возбуждается и переходя затем в стабильное состояние, испускает несколько нейтронов. Таким образом нейтроны размножаются, поток их резко возрастает, возрастает и скорость деления ядер урана – возникает цепная реакция деления. Классическим элементом является все тот же бериллий. Но я нашел другой элемент – размножитель нейтронов, намного эффективней бериллия. Захватив один нейтрон, он, после небольшой паузы, выдает 11! Важно, что элемент широко распространен в природе, я выделил нужное его количество прямо на месте взрыва. (Вам я его не назову, а то начнете массовое производство атомных бомб, а это – баловство. Атомные  бомбы уже не модны).

Устройство моей атомной бомбы было простым – стальная труба, заглушенная с двух сторон. В каждом торце – обычная взрывчатка, затем пыж, вместо пули – уран. Два ружья, стреляющие навстречу друг другу (несколько модернизированная «пушечная схема»). Куски урана встречаются в центре трубы, начинается ядерная реакция, она резко ускоряется за счет размножителей и отражателей нейтронов, расположенных  в месте встречи урановых снарядов. Происходит взрыв.

Я надежно замуровал свою трубу в скалу, вывел бикфордовы шнуры к общему взрывателю. Взрыватель был прост – капсюль, на который нацелен ударник, приводимый в движение сжатой пружиной. Пружина замурована в мыло. Налил я в сосуд с мылом воду и пошел себе. Поработал еще немного  в экспедиции и вернулся в Клязьму, где начал тихо работать в артели «Металлопластмасс» рабочим-стеклодувом. Через квартал, вода растворила мыло, пружина разжалась, ударник разбил капсюль, огонек  побежал по бикфордову   шнуру, рванула сначала взрывчатка, а затем и сама атомная бомба.

Взрыв вышел знатным. В Семипалатинске зарегистрировали землетрясение в 6 баллов. Событие рутинное, удивительно только, что в эпицентре землетрясения образовался карьер, полный ювелирных изумрудов, а Бухтарму и Иртыш перекрыли плотины. Образовалось обширное Бухтарминское водохранилище – море, можно сказать. (Взрыв получился все мощнее, чем я рассчитывал). Совсем странным казалась наведенная радиоактивность. Откуда она взялась при землетрясении? Да и состав радионуклидов какой-то странный, излучатели и  не природные, но и не техногенные, по крайней мере на взрыв какой-либо традиционной атомной бомбы не похоже: нет ни урана-235, ни плутония-239, ни их продуктов деления. Почесали затылки ученые мужи, да и махнули рукой. («Бывает!», - сказал ученый). Только территорию закрытого Семипалатинского ядерного полигона расширили, чтобы народ по месту взрыва не ползал, не облучался и изумруды не тырил.

На этом мое отрочество кончилось, началась юность.

Изготовил я вакуумную бомбу и взорвал ее в подвале сарая. Лаборатория была уничтожена без следа. Образовался было небольшой овраг, но и он быстро затек глиной и был засажен огородом. А мы все перебрались жить в Люберцы.

Через год я поступил-таки на химфак, сделал вид, что учусь. В химии преподать мне что-то новое не могли, но высшая математика хорошо пошла. Экспериментом и вообще практической химией больше никогда не занимался. Откроешь еще что-то необычное, отвечай потом, как Прометей за огонь. Да и не шел этот эксперимент что-то. Привык работать под присмотром молчаливой девушки с прямой спиной.

Без Музы хода нет…

Стал я химиком-теоретиком, а море на Иртыше, да еще карьер изумрудов – памятниками Эль-Вире.

 

 

Hosted by uCoz