БЕКМАН Игорь Николаевич

 

ХИМИК

Часть.1 ВНЕ ИГРЫ (Жизнь в оф сайде)

 

Этап 2 –  ШКОЛА

 

Содержание.

1. Второй этап

2. Хроника жизни

 

1. Второй этап (1949 - 1959)

   В 1948 году поступил в Клязьминскую среднюю школу N3, которую окончил в 1958 году. Как только я пошел в школу – мать пошла работать в Москву во вновь организованную лабораторию радиохимии на кафедре неорганической химии химического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова, где потом проработала 26 лет до выхода на пенсию (в конце работала в должности старшего лаборанта практикума по радиохимии). В старом здании на Моховой я у нее неоднократно бывал, где и приобщился к радиохимии. Химией увлекался с детства,  что-то кристаллизовал и взрывал все, что можно (впрочем, что нельзя – тоже), оборудовал в сарае неплохую лабораторию, в которой проводил самостоятельные исследования. Химичил: гнал самогонку из дерева и других природных веществ, синтезировал спирт, производил невидимые или исчезающие чернила, испытывал разные способы перенесения печати с одного документа на другой, прожигал термитом рельсы, выделял и концентрировал яды, готовил взрывчатку и пороха, строил и запускал ракеты (в том числе – подводные), испытывал вещества на горючесть и токсичность, изготавливал самострелы, изобретал химические фокусы, пытался изготовить атомную бомбу, т.е. был при деле, и был активен. Много путешествовал, в том смысле, что в гордом одиночестве уходил из дома (часто – во время школьных занятий) и бродил по пушкинскому району (в основном – искал истоки Клязьмы, купался в Клязьминском водохранилище, бродил по лесам и по подмосковной Тайге (была и такая – места надо знать). Иногда меня сопровождала племянница Татьяна. Зимой ходил на лыжах, мечтая об охоте. Бывало, отец давал пострелять из дроба. На велосипеде ездил довольно далеко, а после 15-ти обзавелся велосипедом с моторчиком и расширил район путешествий до оси Москва-Загорск. В школе учился плохо, на учителей не обращал никакого внимания, все время мечтая о дальних странствиях. Друзьями были в основном будущие бандиты: безотцовщина и поножовщина. Попадались и мальчики из хороших семейств, с ними решал физические проблемы (в старших классах). Дразнили химиком, профессором или просто клушей. В 9-ом классе «взялся за ум» и неожиданно для себя стал круглым отличником. Сдал вступительную контрольную и с октября 1957 года стал посещать кружок по неорганической химии на Химическом факультете МГУ (уже на Ленинских горах), в 1958-59 гг. занимался в кружке органической химии на том же факультете. Участвовал в двух Всесоюзных школьных олимпиадах по химии: в 1958 году занял третье место, в 1959 – второе. Награжден грамотами и книгами. В 1958 году пытался поступить на Химический факультет МГУ. Из-за Хрущевской реформы конкурс для школьников был 18 человек на место, получил две пятерки, две четвертки и тройку за сочинение, но по конкурсу не прошел. С 4.10.1958 по 29.8.1959 – был рабочим Пушкинской фабрики "МЕТАЛЛОПЛАСТМАСС" (пос. Мамонтовка МО), сначала – штамповщиком, потом стеклодувом, а уж затем – художником. Занимался росписью по стеклу, но в основном – росписью подносов (так называемый Жестовский народный промысел). В школьные годы, неоднократно отдыхал на даче у теток по матери (у тети Люси в Пушкине и у тети Кати в Катуарах (теперь – Лесной городок) по Киевской железной дороге, во втором классе – отдыхал в детском туберкулезном санатории в Анапе (полностью разрушенной войной), а летом после 5-го класса в пионерлагере Артек в Крыму, три раза отдыхал с матерью в Сочи у ее родственников. Походов было два: в район Бужаниново, зимний лыжный, и на Бородино (летний, после 9-го класса).

 

2. Хроника жизни

        1948 -

        1949 -

        1950 -

        1951 -

        1952 -

        1953 -

        1954 -

        1955 -

        1956 -

        1957 (Петух) – в весенние каникулы лыжный поход. По ярославской дороге доехали до станции Бужаниново, откуда пошли, прокладывая в лесу лыжню (километров десять) до какого-то колхоза. Уморились, особенно – таща по-очереди тяжелый немецкий аккордеон. Ночевали на столах конторы колхоза, которую разнесли в пух и прах. Ночь не спали (куролесили). Днем осматривали коровник. Коровы примерзали к земле, покрытой остатками соломы, и не могли встать. Хотели дать концерт в клубе, но нас туда почему-то не пустили. Ночью уныло, теряя лыжи, тащились на станцию. В июне пошли в поход на Бородино. Доехали до Можайска, где осмотрели красивую церковь на высокой, насыпанной крепостными, горе. Потом долго и утомительно (рюкзаки тяжелые) тащились до Бородинского поля, которое пересекли и разбили палаточный лагерь на берегу Колычи. (Потом я в тех краях командовал отрядом студентов, убиравших картошку). Неделю бродили по полю, осматривая редуты, батареи, холмы и многочисленные памятные знаки (не только в честь войны 12-года, но и в честь 2-ой мировой – в тех же краях тоже шли бои, хотя и менее известные). Посетили музей и послушали экскурсовода. Должны были пробыть 10 дней, но среди нас начались первые сексуальные отношения, и учительница, опасаясь последствий, сочла необходимым срочно вернуть нас домой. В июле мы работали на полях недалеко от Пушкина, около старинной церкви на реке Уче у Ярославского шоссе. Что-такое пололи. Туда нас завозили на машине, а обратно 4 км шли пешком мимо учебного аэродрома. Наблюдали, как кувыркаются в небе двухкрылые кукурузники. В августе с матерью, ее сестрой тетей Люсей и племянником Валерием отдыхали в Сочи у двоюродного брата Ухова. Ухов был пожилым и очень гостеприимным. Всю войну он проплавал на пароходах-госпиталях военным врачом. Однажды госпиталь разбомбили немцы и потопили (к счастью, в порту, у стенки). Ухов прославился тем, что когда все в панике покидали горящее судно он сохранил хладнокровие и вынес единственную вещь, и эта вещь – бутыль со спиртом. Его подвиг даже описан в толстой книге. Выпить он был не дурак (работал директором известного санатория), хотя его жена Серафима яростно с этим боролась. Я вел себя плохо (сказывался переходный возраст), задирался к Валерику, дразнил тетю Люсю и т.п. Однажды, так занырнул, что чуть не погиб – воздуха не хватило, да еще при всплытии волна приложила к волнолому. Ездили на озеро Рица, в Сухуми, в Гагры, но чаще всего – на пикники в реликтовые рощи на мысе Пицунда (тогда это были дикие места). Однажды долго шли на прогулочном катере, и попали в сильный шторм. Всех укачало, и все блевали, а мы с матерью – нет! Так я узнал, что хорошо держу качку. У Уховых была большая библиотека. Я приобщился к чтению. Прочел Золотого осла, Декамерона, Жизнь и много еще чего интересного. Мы с матерью сидели в парке по-над морем: я читал, мать вышивала. Идиллия! Вечерами мы гуляли по молу сочинского порта. В мечтах я видел себя на мостике корабля, возвращающего из дальнего похода (а может - с войны), и нас приветствует салют из крепостных орудий. Самое интересное, что спустя много лет так и вышло. Я стоял на мостике «Эксперимента», мы входили в порт, и нас приветствовал оркестр, а толпа разодетых женщин махала шляпками. Пушки, однако, молчали.

В сентябре мы каждую субботу ездили на электричке на 47-ой километр, где копали картошку. Помогали крестьянам убирать урожай (пока те в кустах глушили самогонку). Однажды посадил Валю на свой велосипед с моторчиком и помчались мы на нем, как рокеры, в дальнюю даль, километров 50 в одну сторону. По Ярославскому шоссе, затем – по бетонке, куда-то за Красноармейск. Как Валя сумела выдержать тряску, сидя без всего на жесткой раме, не представляю. Я и в седле без попы остался. Хотелось нам заняться глупостями, но не решились. Я же сильно простудился, и всю последующую неделю Валя отпаивала меня малиновым вареньем. В сентябре мать принесла мне несколько сборников задач по химической олимпиаде. Посмотрел: мама родная! Задачи типа: белое вещество прокалили, бурый газ собрали водой, в которую затем сунули фольгу, тут же позеленевшую. Что за вещества участвовали в опыте? Ни одну решить не могу. И спросить не у кого, знания училки по химии хуже моих. Сидел-разбирался-готовился. Чердак помог – там были свалены древние книги по химии. Настал день контрольной, а я больной. Температура, весь горю, чихаю и кашляю. Мать перед уходом уложила в постель, отец лег костьми, чтоб меня там удержать. Но я знал – судьба решается. Сейчас, или никогда. Оделся и поехал в Москву. Электричка, метро, а потом долгий и трудный путь на автобусе вдоль Москва-реки, мимо конц. лагерей со строителями, до Тьмутаракани, до нового здания химфака МГУ на богом забытых Ленинских горах. Короче, на контрольной являл собой вид полутрупа. Все плыло и качалось. Но как-то что-то написал. Довольно удачно – в кружок неорганической химии приняли без проблем. Я стал его регулярно посещать, дышать химическим запахом. Меня научили уравнивать электронно-ионные уравнения, рисовать структурные формулы и бродить по Таблице Менделеева. Там же я под тягой собирал довольно сложные установки, из настоящего химического стекла, и проводил на них многостадийный синтезы (пожалуй, самые трудоёмкие в моей жизни). Так решилась моя судьба. А послушайся я родителей, был бы я профессором МГУ? Да никогда в жизни! Но самое важное событие 1957 года – запуск первого искусственного спутника Земли. Вот что действительно произвело впечатленье! Никто не ожидал. В тот день я ехал в Москву к тете-репетитору учить русский язык, но думал лишь о Космосе. А, возвращаясь ночью, уже в Клязьме действительно увидел звезду, пересекающую небосклон. Стало ясно – наступила новая эра, да и американцам нос утерли…

1958 (Собака) Весна прошла в подготовке к выпускным экзаменам и к поступлению в Университет. Но консультации в школе, то в неорганическом кружке при МГУ, то лекции в Политехническом, то лекции в МГУ на Моховой. Да еще репетиторы! Особо не забалуешь! Весной неожиданно погибла наша физичка – в Мамонтовке на горке у автобуса отказали тормоза и он влетел в пруд. Пруд мелкий (я там неоднократно лазил), но тина оказалась топкой и затянула автобус. Почти все пассажиры погибли. Автобус, кстати, был набит битком. В весенние каникулы принял участие во Всесоюзной олимпиаде по химии. На химфаке БХА была забита до отказа (участвовало более 300 человек). Я долго готовился (решал задачи по олимпиадному сборнику) и получилось довольно хорошо. Я занял третье место. Грамоту мне вручил и лично поздравил сам академик Зелинский (изобретатель противогаза). Даже не представлял, что он еще жив. Экзамены сдал нормально (четверка за сочинение, остальные – пятерки). И сразу стал поступать на хим.фак МГУ. Для школьников (т.е. для тех, кто не имел трудового стажа) конкурс был ужасным 18 человек на место! Спрашивали жестко, задачки были трудными. Я выступил не так уж плохо: 5 по химии и математике, 4 – по физике, 4 – за английский (не мыслимый для меня результат), но 3 за сочинение – и все, никаких вариантов. Выгнали! Что делать? Я бы мог поступить с этими оценками в другой химический вуз, скажем, в Менделавку. Но не стал. С детства я считал, что должен стать профессором, причем исключительно МГУ, исключительно химфака, и исключительно кафедры радиохимии (Так оно потом и вышло, но кто знал?!). Поэтому решил устроиться на работу. Мог бы стать лаборантом химфака, что было бы весьма полезным. Но каждый день ездить на Ленгоры из Клязьмы (тогда это был долгий путь) – пустая трата времени. Поэтому решил искать работу поближе. Отец устроил в свою артель (теперь это была фабрика Пластмасс). В Мамонтовке в конце улицы Ленточка (та самая улица, на которую меня привезли после рожденья!). Работать я стал штамповщиком – на здоровом прессе, расположенном под навесом во дворе фабрики. Выбивал я заготовки брошек в виде бабочки. Взялся активно и в первый же день перевыполнил норму в четыре раза! Узнав об этом, сменщики пообещали набить мне морду – нормы ведь повысят. Поэтому в дальнейшем я работал часа два, а потом садился в сторонке и учил себе химию, да повторял правила грамматики. А норму перевыполнял, как все – на 10 процентов, за что в конце квартала получал премию. Коллеги не возражали. Плохо было другое – скользящий график, так что смена начиналось то в полночь, то в три часа ночи, то в шесть, то в полдень. Место работы оказалось совсем не близким – километров 7-8 от дома. В любое время дня или ночи я шел лесами, полями, через кладбище и опустевшие поселки на работу или с работы. Обратно часто хорошо поддатый, так как конец рабочего дня обычно ознаменовался стаканом водки. Как говорится: то дождь, то снег, то мошкара над нами… Все это было достаточно утомительно, но главное – не было времени ездить в МГУ заниматься в кружке (теперь уже – органическом). Но через пару месяцев на фабрику заявилась комиссия и обнаружила эксплуатацию детского труда (мне тогда только что исполнилось 17, и я не имел права (оказывается!) работать в ночную смену). Начальству дали выговор, а меня перевели в стеклодувы. Теперь я работал исключительно 6 часов, и исключительно с 9-00. С занятиями стало легче. Если раньше я работал на открытом воздухе и стыл на ветру, то теперь парился в горячем цеху. Горячем в буквальном смысле. В небольшой комнате с довольно низким потолком работало человек 12 (все – мужчины). Перед каждым стояли горелки (бензиновые) – две штуки, направленные вверх, как зенитки, так что их пламя пересекались в одной точке. Паяльные горелки дико грохотали, разговаривать было нельзя, и мы орали, когда по делу. Сначала я изготавливал бусы. Дуть самому никуда не надо – берешь цветную стеклянную пластинку с дыркой внутри и закручиваешь ее в жгут, потом делаешь перетяжки и разрежаешь на алмазном диске на отдельные бусины. Вскоре, однако, обнаружилось, что у меня сильные легкие с большим объемом. Поэтому меня повысили – перевели на более квалифицированную и существенно более высокооплачиваемую работу – выдувание шаров. Нужно было сунуть в рот длинную глиняную трубку, другим концом подцепить каплю (не малую!) стекла, перенести в форму и что есть силы дунуть. Стекло расширялось, прижималось к стенкам формы и превращалось в шар. Потом в него вставляли что-то типа Спасской башни, елки или мавзолея, наливали жидкость и закупоривали. Получалась настольная статуэтка, причем если ее тряхнуть, то возникал снег, который затем медленно падал вниз. Продукция наша раскупалась мгновенно. Все же работа была тяжелая, и я сильно уставал. Правда легкие сильно укрепились (Впоследствии, это, возможно, спасло мне жизнь, когда тромб попал в сердце и организовал инфаркт легких). Опять пришла комиссия, опять возникла тема эксплуатации детского труда, да еще в горячем цеху! На этот раз выговор дали уже трем начальникам. Меня же перевели в цех горячей штамповки. Там прессовали из пластмассы ручки к кисточкам для бритья (мужики, правда, в тихоря наладили производство наборных ручек для финок). Тут было тихо, но стояла страшная вонь от горящей пластмассы. В полимерном цеху я продержался недолго. Буквально на второй день какой-то дубина решил пошутить над новичком. «Подай, - сказал он мне,- вон ту пресс-форму». А пресс-форма оказалась прямо из печи, что, впрочем, на ее внешности никак не отражалось. Я взял ее всей ладонью, и, естественно, сильно обжегся. Но я не стал ее бросать себе под ноги и устраивать пляску Святого Витта, как рассчитывал коллектив, уже приготовившийся повеселиться. Я все же был химиком, да еще и стеклодувом. Обжигаться мне случалось не раз. Поэтому я просто взмахнул этой пресс-формой и прижал ее к щеке шутника. (Точнее, хотел прижать, но получился удар, так что один верхний зуб у товарища покинул законное место, что не входило в мою задачу). Мужик взвыл, задергался, и резко сунул голову в ведро с водой, которое потом не захотело сниматься. Короче, меня опять поперли. Теперь – за драку в цеху. (В принципе, я был типичным маменьким сынком, тихим и скромным, просто шуток не понимал…). Тут начальство стало серьезно думать, куда меня деть? Я уже успел побывать на всех мужских производствах нашей фабрики! Делать нечего – направили меня в женский цех. В огромном помещении сидела сотня теток, всех возрастов – от 15-ти летник до 70-ти летних. Они работали художницами (разрисовщицами). Одна половина коллектива расписывала флаконы для духов, другая – подносы. В цеху было тихо в технологическом смысле - ни горелок, ни отбойных молотков. Но зато стоял постоянный гул – тетки трепались всю смену, не закрывая рта даже при перекусе. Сначала они меня как-то стеснялись, но потом перестали. Много я узнал о тяжелой женской судьбе, а по криминальным абортам - вообще спецом стал. Моя старая знакомая (можно сказать – подруга детства) Татьяна Дорошенко - дочь известного дирижера (Он 1947 году продал половину дома, который строил с огромным трудом. Случилось это как раз накануне денежной реформы, так что все деньги пропали, и он с горя бросился под поезд, где погиб, оставив жену с двумя детьми без всяких средств к существованию) поманила меня и усадила рядом. Так я стал рисовать маленькие цветочки на маленьких флаконах для духов. Флакончики были размером с женский палец, из цветного стекла, часто – витые. Важная деталь – стеклянная пробка, с нарезным стеклянным стержнем. Такой флакон дама заполняла духами и брала в театр, чтоб беспрерывно пахнуть. Рисовать приходилось стандартный набор – анютины глазки, лилии, розы и ромашки. Дозволялась и кисть винограда. Все – на стебельке с листиками. Рисовали фунтиками. Брали лист целлофана, сворачивали его в кулек, заполняли краской, и толстый конец несколько раз заворачивали. Протыкай потом иголкой кончик, жми на фунтик – и рисуй. Я так и сделал. В смысле – нажал. К моему удивлению из тонкого конца краска вырвалась, как из брандспойта. И точно – в Татьяну. Залило ей лицо и часть груди. Пришлось мне ее долго оттирать ацетоном, дихлоэтаном да скипидаром. На этой операции наши отношения из старых детских перешли в стадию новых и не детских. Тут и год кончился!

1959 (Кабан) В январе я сделал изобретение и даже подал по начальству заявку. Проблема была в зиме и её морозах. Изготавливаемые нами шары с водой поставлялись куда-то в Сибирь, в дороге замерзали и, естественно, лопались. Однажды взорвалось сразу несколько вагонов. Фабрика терпела убытки. Попытались добавлять в воду спирт (до консистенции водки). Шары замерзать перестали, но рабочие вечно ходили пьяные, падали на шлифовальные круги и повреждались, да и расход спирта был аномально высок. Вдобавок народ просек фишку и стал таскать из дома наши сувениры, бить их и выпивать содержимое. Жены жаловались. Я похимичил дома и подобрал состав солей, которые понизили температуру замерзания сначала до -5оС, потом до -12о и, наконец, до -15о! Изготовил на базе своего раствора стеклянный шар с кремлем, и выставил на мороз, прямо на крыльце директора. Под сувенир положил бумажку с заявкой на открытие и составом раствора. Стал ждать пока замерзнет, а так как вода не замерзала, то ожидал похвал и материальных поощрений. Каково же было мое удивление, когда Ася (зам начальника цеха и подруга отца) выкинула мою заявку, схватила шар и понесла его в директору, как свое изобретения. Ее хвалили, и даже назначили премию. Но она ее не получила – в суете бумажка с составом куда-то затерялась, химические названия солей она не запомнила и второй шар изготовить не смогла. Вера моя в человечество слегка пошатнулась.

В феврале меня переселили на другую половину цеха – я стал раскрашивать подносы. Это уже была живопись, почти искусство. А может и без почти. В этих краях давно процветал народный художественный промысел – роспись жёстовских подносов. Нечто вроде Палеха, Хохломы, Гжели, Гусь-Хрустального. В мое время он народным уже не был – образцы разрабатывали профессиональные художники (среди них встречались очень хорошие), обсуждали и критиковали их искусствоведы. Но удивляли и местные тетки: не имея никакого образования, они рисовали занимательно и технично. Интуитивно чувствовали идею. Идею символизма. Смотришь на поднос – красивые цветы. Твоему сознанию это ничего не говорит, разве название вспомнишь из курса биологии. А тетка глянет и поймет, что, скажем, этот конкретный поднос – для погребальной трапезы. Оказывается, цветы, листья, их сочетание, расположение, цветовая гамма – все несет смысловую нагрузку. Сортировщица выхватывает из кучи поднос, осматривает на предмет брака, и четко кладет в определенную кучку. Эти - для юбилеев, эти – на рожденье, эти – на свадьбу, эти – на смерть. И не то, чтоб, например, розы - направо, хризантемы – налево. Никакого гербария! Абстрактный по форме поднос создавал настроение, из него исходили флюиды, определяющие утилитарное назначение вещи. Женщины легко улавливали эти флюиды, причем не только производители, но и покупатели. Долго я тренировался, пока стал понимать, в чем смысл подноса, только что расписанный мною собственноручно. Зато теперь, зайдя случайно в магазин и бросив беглый взгляд на поднос в руках продавщицы, я твердо знаю: он – для банкета в честь повышения по службе и только для этого! Технику я освоил быстро. Мне даже нравилось – как никак, а несешь радость людям. Ближе к лету стало скучно, и я сам стал разрабатывать эскизы. Тут была сложная сложность: существовало жесткое понятие, что такое Жестовский поднос. Важнейшее дело - борьба с подделками. Взяв два подноса в руки, вы однозначно должны сказать: да этот - Жестовский, а этот - нет. Сюжеты рисунка, техника исполнения, колорит жестко регламентировались (круче правил автомобильного движения). Любые отклонения в стиле немедленно браковались, рисунок смывался. Это с одной стороны. А с другой, все подносы – индивидуальны. В мире не должно быть двух одинаковых изделий! Вот и вертись, как хочешь…Нужна новая картинка в старом стиле. У меня стало получаться как раз к концу моей рабочей жизни. Но я считаю справедливым, что на титульном листе моей Трудовой книжки в графе специальность начертано: разрисовщик. Это верно - всю жизнь я что-то разрисовываю. И с анкетами удобно: в графе социальное происхождение пишу – из служащих, а в графе социальное положение до поступления в МГУ – рабочий. Не писать же мне дворянин-барон-массон в самом деле.

Мои отношения с Татьяной продолжали укрепляться. Я понял важный принцип, которому потом следовал всю жизнь: в любые передряги надо встревать не в одиночку, не в коллективе и не с товарищем, а исключительно с боевой подругой. Чтоб смотрела, что у тебя сзади. И подвала сведенья. Ибо врага пред собой ты и сам хорошо видишь, а раз видишь, то и уничтожишь. Но дело не в этом. Зачем супермену баба? Затем, ребята, чтобы ему слезы-сопли вытирать, и раны зализывать. Супермен все время в драке, ну и бьют его регулярно. Должен же его кто-то утешить? Потому я всегда с подругой, и вам советую. Мы довольно быстро вышли на уровень сексуальных игр. Но без секса! Не давала. И вовсе она не была против этого дела. Сама давно забыла, когда девушкой была. Периодически она отдавалась какому-нибудь случайно подвернувшемуся парню, о чем мне же потом и докладывала. Однажды схлопотала аборт, каковой ей, впрочем, категорически не понравился. Но со мной она сексом заниматься не хотела. Категорически! Мотивировала тем, что меня любит!!! Потому хочет, чтобы все было серьезно и по-людски, не как у собак. Мне эта логика недоступна. «Если ты со мной переспишь, то сразу бросишь!» Почему это?! Может - на век прилипну. Надоело мне это динамо. «Виноград зелен», - подумал я и занялся другими дамами (точнее – они мною). Стал все реже появляться в Акуловке, все реже мы гуляли по дамбе Учинского водохранилища, все реже укрывались в запретной зоне КГБ. Татьяне, видать, это надоело и однажды она прислала мне толстый конверт, в котором были все мои письма, причем, в каждом из них красным карандашом были подчеркнуты и исправлены грамматические ошибки (Татьяна регулярно поступала на филологический факультет МГУ, регулярно проваливалась, но слыла в наших кругах большим грамотеем). Больше я ее не видел.

Я буду жить! Пройдут и дни и ночи.

Но я не буду слезы лить и постараюсь позабыть

Твои обманчивые очи.

Аминь!

Но прежде, чем мы расстались с Татьяной, я таки сумел за нее подраться. Выясняли мы с ней отношения, выясняли, пока не настала глубокая ночь. Отправился я домой. На мосту меня ждал очередной Татьянин хахаль (не лень же было столько дежурить!). «Не шастай к Таньке», - сказал он мне. Хоть я на эту Таньку и был сердит, и вообще разлюбил, но не отдавать же ее первому встречному! Началась драка. Он как-то резко сунул руку себе в карман, я решил - за ножом. Ждать тут нечего. Надел я половчее свой кастет, любовно выплавленный из свинцового кирпича, размахнулся и вдарил болезного. Удар пришелся в висок, парень упал, как спиленный дуб. Вот тут я испугался. И испугался по-настоящему. Убил! Только этого не хватало. Мало того, что армия грозит, так теперь тюрьмой пахнуло. Но – пронесло, мужик оклемался. К Таньке он дорогу, правда, забыл. А я этот случай долго помнил, и потом всегда осторожно применял оружие.

Теперь я занимался в органическом кружке. Там сильно воняло, но синтезы были поинтересней, чем на неорганике, да и посуда забавней. Одна трехгорлая колба с витиеватыми дефлегматорами, глицериновым затвором и мешалкой чего стоила! Или, скажем, перегонка в вакууме. Руководил нами аспирант Боря Лакшин (рыжий Боря). Ребята были интересными, увлекались не только химией, то и много ещё чем другим. Один, например, был стилягой и в курилке показывал нам приемы рок-энд-ролла. Тогда он входил в моду: музыку мы слышали, но как танцевать не знали. Впрочем, я танцами-манцами не увлекся, а прикрепился к Ольге Глушковой, которая и стала боевой подругой в МГУ (Татьяна тогда тоже была боевой подругой, но на фабрике). Весной я снова участвовал в олимпиаде на химфаке. Довольно удачно синтезнул ацетилсалециловую кислоту (т.е. аспирин) и занял второе место. Меня наградили кучей книг и вручили приглашение поступать на химфак, что я и сделал. Сдавая документы, разговорился с одной девицей (что было странно, т.к. сам я с дамами не знакомлюсь - меня представляют). Мы оказались в одной группе. Я показал ей, как пройти в аудиторию (продемонстрировав, что в этих краях я свой человек). Вы уже, конечно, догадались, что впоследствии она стала моей женой, с которой мы прожили более 40 лет. Я же тогда ни о чем не догадывался. Абсолютно! Конкурс опять был большой, но все же меньше, чем в прошлый раз. Дела шли хорошо: сочинение 4, математика-5. Но тут настала физика. Я ее знал не плохо и особо не опасался. Стоя перед дверью, я раздавал консультации всем желающим. Особо желающей была все та же Ида Гинзбург. Она и не подозревала, что существует поляризация света. Не только существует, но и входит в экзаменационную программу. Я ей все подробно разъяснил, включая то важное обстоятельство, что свет – поперечные волны, а звук – продольные. Меня зауважали. Через некоторое время Ида радостно выбежала из аудитории – у нее было 5 (объяснила, почему трансформатор гудит). Пошел и я. Меня зажали молодые преподаватели (наихудший вариант!). На все, чтобы я не говорил, они спрашивали: а почему? Дошли мы и до колебаний. Рассказал я им и о продольных и о поперечных (намного больше программы, кстати). «А почему, - спрашивают они с интересом,- свет – поперечная волна, а звук – продольная?». «Хрен его знает», - подумал я. До сих пор, кстати, не знаю, хотя у меня ученое звание как раз по физике, причем, по ядерной физике. Они продолжали приставать в том же духе. Как я теперь понимаю, они не имели ни малейшего представления о школьной программе, и попутали меня с дипломником. Короче, поставили мне четыре. Никогда в жизни я так не огорчался! Понятно, что опять я не пройду по конкурсу, опять буду расписывать подносы, средь художниц. Но поработать не дадут – загребут меня в солдаты. Та еще перспектива! Если армию переживешь, то в МГУ потом вряд ли потянет, а если потянет, то как сдавать экзамены с пустой головой?! Пришлось принимать срочные меры. Пошел в приемную комиссию и попросил переписать меня с общего потока в группу радиохимиков. В тот год создавалась кафедра радиохимии, она собиралась переезжать в собственное здание на Ленгорах. По этому поводу был объявлен прием в спецгруппу. Поскольку туда набирали только мальчиков, то конкурс ожидался существенно ниже, что и подтвердилось впоследствии. В принципе, я ничего не имел против радиохимии: там работала моя мать, я часто бывал в гостях, с большинством сотрудников был знаком. Но теперь больше хотел работать на органике вместе с Лакшиным и Глушковой. Однако рисковать было нельзя – я перевелся. С точки зрения поступления – совершенно зря, т.к. сдал оставшиеся два экзамена на пятерки (даже по-английскому получил 5, на что не рассчитывал). Так что у меня оказалось на один бал больше, чем нужно для поступления на химфак (после математики конкурс сразу сократился вдвое), и на целых три балла больше, чем нужно для поступления в спецгруппу. Потом я неоднократно мог уйти с кафедры, но остался. Так я стал радиохимиком, о чем особо не жалею.

1-го сентября весь курс собрали в БХА. Поздравил нас декан, и академики. Первый ряд занимали иностранцы, в основном – немцы, но были болгары, венгры, чехи, вьетнамцы и одна албанка. Корейцев было мало, китайцы отсутствовали. Мы всем кружком сидели на втором ряду. Нас так и сфотографировали, но не просто, а на плакат – «Высшее образование доступно всем». Потом я его встречал по всей стране. Там – на первом месте сижу я с умным видом, рядом Глушкова, Лойм, Дубникова и другие будущие ученые и преподаватели. Этот плакат я сорвал с какой-то стены, и он долго валялся на даче, затем украшал сортир, а потом потерялся. Жаль, интересно бы было его рассматривать на пенсии.

Радиохимиков набрали две группы 122 и 123. Я попал в первую. Наша группа включала 17 человек. Из них – две девочки из Болгарии: Вика Доровска и Поли Христова. В последствии нас разбавили – добавили кореянку и почему-то Раю Хряпову. Так мы и жили – списать немецкий было не у кого. Половина ребят были школьниками, другая половина – с трудовым стажем или после армии, намного старше нас и намного хуже подготовленные (они шли по отдельному конкурсу, существенно ниже общего). Среди последних выделялся наш староста- коммунист, сержант Юрий Попов. Начались занятия, довольно интенсивные, особенно – по математике. Обширный практикум по неорганической химии. Можно было сочкануть – этот практикум я весь сделал в кружке, еще в прошлом году. В группе я пользовался большим авторитетом, не только из-за знания химии и умения ставить опыты, а за знание университета и химфака: указывал дорогу к библиотеке или к сортиру, и никогда не ошибался. Хорошо я проявил себя и в бассейне – плавать я умею. А вот с баскетболом (занятия физкультурой были обязательными) вышел напряг – высокого роста все же мало. Бегать не умею, в корзину попасть не могу, координация движения никакая. Да и вообще я терпеть не могу коллективные виды спорта. Стрельбу, плаванье, верховую езду признаю, а футбол, волейбол, хоккей и что там еще есть – ненавижу. Носится по полю толпа мудаков, неизвестно зачем. Соревнованья дано пора запретить. Любишь прыгать? Натяни веревочку на даче и прыгай, сколько хочешь. Пока никто не видит. Чего ты на стадион лезешь?!!! А я за сомнительное удовольствие смотреть на твои прыжки еще и платить должен? Уволь! Помимо учебы, я занимался научной работой, у Козициной осваивал большой и красивый прибор инфракрасной спектроскопии. Сидел в библиотеке и даже пытался переводить научные статьи с английского и немецкого. Откуда-то пошел слух, что я хорошо играю на гитаре (овладел четырьмя, а может даже пятью аккордами). В перерыве лекций ко мне подошли Гинзбург со Смирновой и предложили вместе готовиться к смотру художественной самодеятельности. Так малые воздействия приводят к коренной перестройке всей системы.

 

 

Hosted by uCoz