БЕКМАН Игорь Николаевич

 

ХИМИК

Часть.1 ВНЕ ИГРЫ (Жизнь в оф сайде)

 

Этап I – ВОЕННОЕ ДЕТСТВО

 

Содержание.

 

1. Это я, Господи

2. Наш Род

3. Дальние предки

4. Родители

5. Тёти и дяди

6. Дом и участок

7. Домочадцы и гости

8. Счастливое, поруганное войной детство

9. Хроника жизни

 

 

Гоп-со-смыком – это буду я,

Хлопцы, вы послушайте меня!

 

 

 

Угораздило меня родиться в России,

С умом и талантом…

А.С.Пушкин

           

1. Это я, Господи!

           

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918,

 от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем,

а зимой снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды:

звезда пастушеская – вечерняя Венера и красный дрожащий Марс.

Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела…

М.А.Булгаков «Белая гвардия».

     Полагаю, что 1941 год был не менее велик и не менее страшен, чем 1918. Он тоже был вторым - вторым годом второй мировой войны. Но - первым годом Великой отечественной. Жаркий летом, холодный зимой. Не знаю уж, где стояли Венера с Марсом, но дни действительно летели, как стрела. Вот, на вторую неделю со дня перехода немцами пограничной речки, я и появился на свет.

Нашел время и место!

            Родился я 7-го июля 1941 года в городе Москве, в районе Арбата (в роддоме  Грауэрмана) в понедельник в 11 часов жаркого дня. Змея я, и Рак. Насколько я соображаю в астрологии (а стихийным астрологом-алхимиком я ощущал себя всегда) для Змеи родиться в теплое время года, да близко к полдню – хороший признак. Быть Раком от 7-го июля (дня рождения Иоанна Крестителя по православному календарю) – то же не плохо, из-за дара предвиденья («Интуиция – на грани ясновидения», прочел я о себе в каком-то гороскопе и согласился). А вот с языческим днем Ивана Купала повезло меньше – родился бы ночью – мог бы разыскивать клады, а так – только купаться в голом виде, да прыгать через костры. Зато 7-го июля – День Пастуха, важный праздник (для тех, кто понимает).

            Если бы меня называл отец, то я, несомненно, был бы Николаем, полностью – Николаем Николаевичем. Но имя мне давала мать, а ей, во-первых, не нравилось, что я буду тринадцатым Николай Николаевичем в роду, а, во-вторых, имя Николай, напоминало об Императоре Николае II - кровавом (ныне – святом), а с царизмом тогда было строго. Взяла и назвала меня Игорем. Среди предков никто с таким именем не числился, так что я оказался первым и последним Игорем Бекманом в нашем тейпе. Имя оказалось не славянским, не было (возможно я просто не знаю) дня моего святого, и именины я никогда не праздновал. Ну, Игорь, так Игорь. Могло быть хуже….

С моментом рожденья (точнее – зачатья)  мне, считай, повезло, чего нельзя сказать об остальном.

Начать с того, что приключилась война. И война не шуточная, не какая-то там национально-освободительная заваруха на краю Империи, а глобальная (или как тогда говорили – мировая). Через две недели после моего рождения состоялся первый массированный налет немецкой авиации на Москву. Немецкий фугас угодил в  ресторан «Прага», что расположен в притирку к роддому. Явно в меня целил. Но, во-первых, промахнулся, а во-вторых, я уже оттуда слинял  (раньше срока – как чувствовал).

Если верить моим родственникам, то несли меня из роддома человек десять – мать, сестра, тетки, кузины. Как могло это случиться, если все свалили в эвакуацию – не знаю. Всегда кто-то претендует на заслуги. Знающие люди говорят, что нас забирали двое: отец и дядя Костя, муж тети Кати – у него была служебная машина и пропуск на поездки по Москве и области.

Все поразились моей красоте, но особо – пинетками. Я был обут!

- Ах, эти розовые пинетки, - восхищалась тетя Катя на моем шестидесятилетии, - вязаные тапочки.

Эти розовые пинетки запомнила вся семья, хоть они были голубыми. Я же – мальчик!

А шерстяное бело-голубое одеяло с белками и орехами, в которое я был завернут, до сих пор цело, лежит где-то на даче в Рассудово.

Через неделю после выписки из роддома, меня от греха подальше переместили на дачу в поселок Мамонтовка, Московской области, что у г. Пушкина, по Ярославской железной дороге – единственному направлению, не перерезанному немцами. Именно по нему впоследствии пришло подкрепление из Сибири, отбросившее фашистов от Москвы.

Появившись в Мамонтовке, я огляделся. Ситуация мне не понравилась. Активно не понравилась. Немцы вышли к водохранилищу, били по Москве прямой наводкой, их разведку поймали в Мытищах! Кругом царила паника. Все мои тетки по матери (бывшие купчихи, в те времена -  активные коммунистки, впоследствии - капиталистки), подхватив чад и домочадцев, рванули в эвакуацию (Они были не одиноки - будущая моя жена добралась аж до казахстанского Чимкента, и только там родилась в безопасности). Даже тарасовский поп, призванный окрестить меня в православную веру, и тот драпанул в Сибирь. Так и оставил меня на всю жизнь не крещенным!  Не люблю я тех пор попов как-то, особенно – митрополитов – у них рожи постные.

На железной дороге снимали провода, в организациях жгли бумаги.

Отец – член райисполкома, как бывший офицер (по возрасту, он не мог быть мобилизован)  готовил партизанские базы. Персонально для меня соорудили утепленную  люльку на санях, в каковой (по обстоятельствам) я должен был либо отступать вместе с фронтом к Волге, либо остаться партизанить в местных лесах. Жизнь в кибитке мне не нравилась – транспорт старомодный, внутри душно-тесно, а снаружи холодно. И то сказать: пусть вас самих перепеленают на морозе – тогда поговорим.

Однако обошлось! Драпанули немцы,  не я.

На берегу реки Уча был вырыт блиндаж-бомбоубежище, где местные жители скрывались от случайных бомбардировок. Немецкие эскадрильи заходили на Москву с юго-запада, пытались бомбить столицу, их разгоняли (благо немецкие бомбардировщики были слабо прикрыты своими истребителями) и они сбрасывали остатки бое-запаса на пригороды в северо-восточном направлении, т.е. на нас. Народ высовывался из бомбоубежищ и любовался горящими дачами, рассчитывая, что его собственная уцелеет. Зрелище было столь увлекательным, что мои няньки не заметили, как при очередном взрыве я слетел с полатей,  и уперся носом в землю. Конечно, реветь не стал, подождал, пока родители перестанут считать ворон (наблюдать войну бомбардировщика с прожекторами), заметят пропажу, поднимут и водрузят на место.

Ну, и кому понравится такое обращенье?!

            Короче, посмотрел я вокруг: что за дела?! Бардак!

            Пришлось сконцентрировать биополе и направить его на борьбу с фашизмом. И враг не прошел! Более того – был разбит и бежал.

            Отец на этом деле заработал медаль «За оборону Москвы».

            Мне ж ничего не дали. Даже спасибо не сказали. Пустышку в рот сунули – и все…

 

2. Наш Род (клан, тейп?)

            Предков не выбирают! Уж что досталось, то досталось… И родители, и фамилия, и национальность. Не говоря уж о генетике – продажной девки империализма.

            Мой отец, Бекман Николай Николаевич, принадлежал к старинному российскому дворянскому роду. Были ли наши предки остзейскими баронами, как предписывает молва, не знаю, врать не буду. Однако, отца, после того, как он принял участие в гражданской войне на стороне красных, всю жизнь дразнили красным бароном (в отличие от черного барона – Врангеля). Но если он был бароном, то и я – барон, как старший (он же – единственный) сын. Замечательный факт, да только не в той эпохе, в которой родился…

            Бекманов (Бек, Бекман, Бекманис, Bekmann, Beckman, Beckmann, и др.) в СССР (СНГ) и в мире было (и есть) много. У нас они водятся в Прибалтике, в Карелии, на Урале, в Сибири (см. Приложение 2). И в центральной России, естественно, тоже. Их можно разделить на две группы: из шведов (Ливонии) и из немцев. По семейной легенде мы относимся к шведской группе. Викинги мы! А может просто варяги-норманны, не знаю. То, что предки были мореходы, свидетельствует наш герб: человек, стоящий по пояс в воде. К воде в семье особое отношение, ведь корень Бек (Beck) по-шведски (да и по-старонемецки) означает ключ, источник, родник, начало реки. Ключевские мы, стало быть.

            Теперь мы все русские, причем давно. Бекманы обрусели еще в древние времена. Как, впрочем, и большинство других дворянских родов, берущих начало от иноземцев. Но в отличие от многих других, фамилию свою не русифицировали (лишь кое-кто откинул конечное «ман», как не политкорректное, и пишется коротко Бек) - она осталась прежней, иноземной. А в 20-ом веке по ощущениям россиян вообще превратилась в еврейскую. Так что про шведов забыли. Из-за антисемитов да коммуно-фашистов, неожиданно расплодившихся как крысы в Москве, жить в России с такой фамилией стало трудно. Начинаешь как-то стесняться. А раньше ничего, много веков жили - служили. И хорошо получалось…

            Меня воспитали в уважении к своей фамилии.

            С детства я знал, что наш предок, Роман Бекман (точнее Рендгольд Романов), ливонец, появился при дворе Ивана Грозного в конце 16-го века. В первом посольстве в Англию (в свите посла Федора Писемского) он был переводчиком. В августе 1582 года поехали сватать Марию Гастингс - племянницу Елизаветы, королевы английской, за Ивана Грозного. Не удачно. При Федоре Ивановиче и Борисе Годунове Роман Бекман был уже сам послом. Знал я знаменитую историю с садом-огородом. Вышло безобразие: в 1584  Елизавета Английская приняла его не во дворце, а в саду. Русские в тонкостях садоводства не разбирались, решили, что их приняли в капустном огороде и смертельно обиделись. Царь даже послал официальную ноту протеста. Долго пришлось разбираться, королева даже не допускала Бекмана к себе, но в конце разобрались и помирились. Тем более, что «гости английские» к этому времени кинули москвичей на 20 тысяч рублей золотом и кто-то должен был платить. Последний раз Р.Бекман был отправлен в 1601 в г.Любек для приглашения в царскую службу врачей, рудознатцев и других мастеров (Ну прямо, как я. В 2001, ровно через 400 лет, в том же Любеке я вел переговоры с немцами об обмене студентами, аспирантами, преподавателями и спецами-химиками. В мире действительно есть нечто циклическое).

            Из других русских Бекманов известен адмирал Иван Бекман, командующий первой азовской военной флотилией Петра Первого. Большой был любитель украшать корабли девизами, разъясняющими смысл названия (да и назначение) корабля. Так, на фрегат «Скорпион» он поместил девиз «Смертью его исцеляются» с намеком на то, что для победы в морском сражении корабль следует утопить самим. (Капитан просто продолжил увлечения Петра 1 эмблемами, символами и аллегориями. Примеры: «Бомба» – девиз: «Горе тому, кому достанусь», «Черепаха» – «Терпением увидишь делу окончанье», «Спящий лев» – «Сердце его бдит», «Шпага» – «Покажи мне суть лаврового венца», «Три рюмки» – «Держи во всех делах меру». Отец мой тоже был большой любитель таких шуток. Долгое время, я полагал, что он их сам придумал. Пока не прочел книгу «История русского флота» (1864) и не сказал – Ааа!). Сам я капитаном не стал, дело Ивана Бекмана не продолжил, но в морских рейсах участвовал неоднократно, причем по тому же маршруту: р.Дон – Азов – Керчь - Босфор – Стамбул – Измир -Пирей (Афины). Так что и я в каком-то смысле морской  бродяга - присягнул Гербу и Предку.

Шесть Бекманов из нашей семьи исхитрились принять участие в кампании 1812-го года, и конкретно – в Бородинской битве. Их имена выбиты то ли на стене Георгиевского зала Кремля, то ли в храме Христа Спасителя, то ли еще где. Сам не видел. Но с французами мы посчитались.

Валериан Александрович Бекман (генерал-майор) был гражданским губернатором Томска (1851 - 1857), сыграл какую-то роль в судьбах сосланного туда Ф.М.Достоевского и старшего брата Д.И.Менделеева. А до того он был горным инженером, главным начальником Алтайских приисков, организовывал добычу полезных ископаемых и производство из них не менее полезных металлов, типа серебра, золота и свинца. (Не от того ли я так полюбил Горный Алтай и шесть раз был там с походами - экспедициями. Генетика – страшная сила!). Обожал женщин (это у нас – семейное), за что и поплатился.

Другой губернатор, Владимир Александрович Бекман (1848-после 1917), генерал от кавалерии, служил сначала в Молдавии, в Кишиневе, в должности начальника военного гарнизона. Решительными действиями прекратил еврейский погром. Погром этот был самый большой в России, с многочисленными жертвами: убито 49 человек, ранено 586, разгромлено 1,5 тысячи домов и лавок. Потом он усмирял («самыми крутыми мерами») революционные выходки в Риге (в качестве командира 20-го армейского корпуса в Курляндской губернии), а уж затем стал генерал-губернатором (т.е. президентом) Финляндии и Членом государственного совета России. Старался прекратить сепаратистские тенденции, боролся с национализмом, но деятели Союза Русского Народа посчитали его слишком мягким и либеральным, а черносотенцы вынудили уйти в отставку. После чего Финляндия вообще от России отделилась. (Отец часто говаривал мне в детстве: «Станешь большим – не обижай финнов, это наши поданные, наш народ. Мы за них в ответе!»). Съездил я как-то зимой в Финляндию на лыжах покататься, никто там о нас не помнит – все Маннергейм, да Маннергейм…

            Были среди Бекманов и революционеры, например, Бекман Яков Николаевич (1836-63) – украинский революционер – шестидесятник. Студент Харьковского университета. Организатор и руководитель Харьковско-Киевского отделения «Земли и Воли». Дальше разговоров, пасквилей на преподавателей, организации воскресной школы и издания рукописной газеты «Гласность» (Вот откуда пошла Гласность и Перестройка!) дело не пошло. Исключен из университета, сослан в Сибирь, где вскоре умер. (Революционная генетика отразилась-таки в моем отце – без всякого желания он оказался втянут в Революцию и Гражданскую войну. На стороне красных. Мне же ничего не досталось. Сам я не терплю революций, и на дух не переношу революционеров – диссидентов и других борцов за счастье народное. Сегодня – они борцы за свободу, а к власти придут – тираны-диктаторы, в лучшем случае – воры-прохвосты).

            В семье ходили смутные слухи о дореволюционных Бекманах на Урале. По какой-то причине они скопились в Нижнем Тагиле. Был, например, Бекман А.К. – деятель уральской металлургии в Нижнем Тагиле в конце 19-века. Там же в середине 19-го века процветала общественная деятельница (бывшая фрейлина императорского двора) Юлия Федоровна Бекман – председательница Н.Тагильского комитета российского Красного Креста, попечительница Авроринского детского приюта. Ее муж – Бекман Константин Богданович – ученый-лесовод, главный лесничий Нижнего Тагила и владений Демидовых. Там же в конце того же 19-го века трудился Бекман Евгений Константинович штаб-ротмистр, действительный статский советник, мировой судья Верхотурского уезда, член уездного присутствия по питейным делам, член уездного попечительства о тюрьмах, в 1982 – председатель уездного съезда.

            Если говорить о служивом люде, то слышал я кое-что об основателях голландской фирмы «Ван Евер, Бекман и Болтенхаген», действующей на севере России (Архангельск, начало 18-го века, эпоха Петра 1) и ставшей крупнейшим экспортером русской древесной смолы. В книгах о путешествиях упоминается Бекман – аптекарь-лекарь – участник многочисленных полярных  экспедиций. (Не потому ли теперь столько Бекманов  в Восточной Сибири?) Он - участник Второй Камчатской экспедиции В.Беринга, до 1738 года вынесший четыре полярные зимовки, три кампании плавания во льдах, когда большинство членов экспедиции погибли от цинги, включая командира и его жену. В 1738- 1742 годах участвовал в картографической съемке на севере Сибири (между реками Енисей и Лена), включая побережье Таймыра. Начало экспедиции провел под командованием братьев Лаптевых (Харитона и Дениса), а затем – под руководством лейтенанта Харитона Лаптева и штурмана Семена Челюскина. Во время зимовки (после гибели дубель-шлюпки «Якутск», затертой во льдах) лечил команду от цинги, настаивая воду на горохе и крупах, выдавая утром кружку зелья каждому зимовщику.

            Гуляя по тем местам, я часто его вспоминал.

К сожалению, в юные годы ничего не слышал о фирме «Бекман» – крупнейшем производителе водки среднего качества на базе картофельного спирта и дистиллированной воды (основана в 1835). А жаль, было бы, чем гордиться и хвастать. Почему какому-то Смирнову - почет, а Бекману нет?! В семейных разговорах иногда поминали И.К.Бекмана, инженера, промышленника, основавшего в 1884 в г. Луга стекольный завод, (стеклозавод «Плоское» работает до сих пор), а также таинственного Бекмана – главного директора азиатских факторий России (г.Баку) друга Ивана Мамонтова (отца известного промышленника и мецената Саввы Мамонтова). Именно он наставил молодого Савву на путь истинный (Я то же попользовался этим, пожив первый год жизни в Мамонтовке, поселке его имени – в жизни все перепутано хитро…)

            Какие-то слухи бродили о семейных архитекторах, например, о Вильгельме Бекмане, прибалтийском немецком архитекторе, построившем (1876) в Риге здание союза писателей, художников и композиторов (самый нарядный дом в бульварном ансамбле) и о Ф.Ф.Бекмане, по проекту которого в Петербурге в 1862 построена церковь во имя Святого Георгия Победоносца (на территории Технологического института), а в 1879 - главный корпус института Метрологии.

Но основной гордостью семьи была Бекман-Щербина Е.А. и ее муж – Л.К. Бекман. Елена Александровна Бекман-Щербина (1881-1951), педагог, заслуженный артист РСФСР, концертировала с 1900, с 1924 солистка радио (играла в прямом эфире), профессор Московской консерватории. Ее игру на фортепьяно мы (все родственники, соседи и знакомые) имели счастье чуть ли не ежедневно слушать по радио. Она была практически единственной пианисткой нашего радио. Поэтому и присутствовала на нем в больших количествах. Но в семье больше одобряли ее способность, лежа животом на крышке рояля, играть свесившись вниз головой сонаты Бетховена. Еще больше мы гордились ее мужем, Леонидом Карловичем Бекманом (1872-1939), биологом, агрономом, кандидатом естественных наук, исхитрившимся выдать в революционном 1905 главный шлягер России – песню в «Лесу родилась елочка, в лесу она, сами понимаете, росла» Это – единственная песня, которую поют все когда-либо жившие или еще живущие в России, причем могут осилить больше двух куплетов! Поют уже сто лет, как народную песню. Поколение за поколением. Гениальный примитив! Жаль, что никто в нашей стране не знает своих героев. Никто особенно не скрывал (на нотах песни авторство Бекмана всегда указывалось, да и сборник «Верочкины песни» издавался регулярно), но и не афишировал. Да и зачем афишировать не очень приятные факты: музыку самой популярной песенки России создал немец Бекман, а слова – совсем уж инородная гувернантка Раиса Адамовна Гидройц (по мужу Кудашева). Подозрительная компашка получилась. Арийская, правда, но все равно – не хорошо. Имеют ли право инородцы сочинять русско-народные шлягеры? Как выдумаете? Почему у Ивановых-Сидоровых ни хрена не выходит?

Жили бы в другой стране, кое-кто из Бекманов стал миллионером. А так….

Помимо Л.К.Бекмана и другие ученые с такой фамилией водились в России. Иоанн Бекман (1793-1811) исследовал распространение готских языков, в том числе – в Крыму. Ю.И.Бекман, энтомолог, открыл под Петербургом два вида жуков-фитофагов и много еще чего интересного (кстати Медляк Бекмана занесен сейчас в Красную книгу животных Дагестана). Не знаю, он ли открыл траву Бекмания (род многолетних злаков, два вида в Европе, Азии и Северной Америке, дают грубоватое, но хорошее сено), но звучит красиво (Я бы даже назвал мир, созданный мной в науке и литературе, Страной Бекманией; грубоватый, но добрый).

            О русских Бекманах 20-го века (современниках или почти современниках) упоминали еще меньше и еще туманнее. Опасное это дело, особенно с учетом репрессий 30-х годов. Кем был Бекман – политический комиссар Самарской Дивизии (как его звали, был ли он евреем, как утверждают доморощенные фашисты?) и чем кончил? Или Бекман с партийной кличкой М.А.Карский – полномочный представитель СССР в довоенной Литве? Как соотносится с нашей семьей Иван Иванович Бекман, начальник управления Бюро по обслуживанию иностранцев (НКИД СССР), расстрелянный 20.01.1938, Бекман Роза Адольфовна, старший регистратор зубо-протезной поликлиники (Азербайджанская ССР, Баку), дважды приговаривавшаяся к 10 годам тюрьмы и ссылки, Бекманис Екаб Екабович, латышский капитан, бесследно исчезнувший в лагере Норильска, или, скажем, Нелли Бекман, жена режиссера Петрозаводского театра кукол Нюстрема Рагнара Яковлевича, расстрелянного в 1938 году финна-националиста? Бог весть!

            Подробнее я слышал об Альфреде Андреевиче Бекмане (1886-1991), мичмане царского флота (линкор «Цесаревич», переименованный в 1917 в «Гражданин»), участнике морского сражения с немецким флотом при Моонзунде. После революции он – сподвижник председателя Центробалта Павла Дубенко. В 1918-ом по рекомендации бывшей поэтессы, а теперь комиссара Генерального штаба Ларисы Реснер (привет от «Оптимистической трагедии») направлен в качестве переводчика (Очередной толмач!) в морскую комиссию на мирных переговорах в Бресте. Боролся с Врангелем, участвовал в легендарной ледовой переправе через Керченский пролив, ликвидировал Кронштадтский мятеж (Вот это – зря). Друг детства и сослуживец адмирала и ученого И.С.Исакова. А.А.Бекман, повоевав на Балтике, Черном и Азовском морях, в 1920 становится секретарем командующего морскими силами Советской России. В 1926 его благополучно сажают по политической статье, он сначала оказывается на Соловках, а затем навсегда оседает в Карелии. В 1933 Бекмана освобождают и он уже в качестве вольнонаемного работает в Беломоро-Онежском пароходстве, организовав и возглавив навигационную камеру. Во время 2-ой мировой войны капитан 3-го ранга (майор) Бекман был в Архангельске – корректировал карты для арктического плавания, занимался приборной оптикой, преподавал на курсах повышения квалификации. Автор четырех книг для штурманов речного флота. Почетный гражданин Петрозаводска.

            О некоторых Бекманах мои родители никогда не слышали, и это хорошо - а то бы страху натерпелись. Каково бы им было, если бы по радио постоянно твердили, что в начале 2-ой мировой войны, группа немецких армий в Прибалтике называлась «Бекман»! (Кстати, почему?)

            Уже став взрослым, я лениво следил за Бекманами. Замечал сборники стихов Владимира Беэкмана (Эстония) и его исторические романы, романы Эрме Бекман и ее антиутопию «Гонка», книги Вильгельм Вильгельмовича Бекмана из Риги, профессора, спеца по гоночным мотоциклам и автомобилям, книги этнографов К. и Ф. фон. Бенда-Бекманн (типа «Общинные права на землю), книги В.М.Бекмана по геологии (типа «Разведка Карагандинского угольного бассейна» или «Разведка и охрана недр») или М.Ю.Бекмана вроде «Путь познания Байкала». Любовался в Интернете фотографиями Дениса Бекмана (псевдоним Хунта, Россия), читал обзоры художественного критика Ф. Бекмана (например, о выставке художника В.Окуня «Мифы реальности», г.Ижевск.

Знал я, что на биофаке МГУ (кафедра эмбриологии) учится студентка Евгения Павловна Бекман (р. 1965) родом из Иркутска, на физфаке МГУ трудится дама – потомок автора «В лесу родилась елочка», в Новосибирском государственном университете студентка-экономистка А.А.Бекман. Знал, что Ольга Бекман в качестве председателя профкома Прокопьевского трамвайного управления (Кузбасс) организовала в 2000 голодовку водителей за погашение задолженности по заработной плате, а в Ленинграде успешно ремонтирует эскалаторы метро ветеран А.Г.Бекман. Даже факт, что ученик 9-го класса Андрей Бекман победил на городском конкурсе (г.Тюмень) программистов, веб-дизайнеров и пользователей (2001) не прошел мимо меня. Я уж не говорю о Владимире Бекмане, регулярно посещающим сайты Интернета и пугающего всех приходом Штукешрайбштока, или о Стасе Бекмане спеце по mod perl. Но не слабо меня удивил Бекман Бисултанов, зам. Генерального прокурора Чечни: не тем, что он был похищен лично министром обороны в правительстве Масхадова (почему бы министру не удавить прокурора на досуге?), а тем, что Бекман – это, оказывается, имя!

Тема Бекманов постоянно муссировалась в семье, возникали то одни персонажи, то другие. Но удивительно, что ни с кем из них мы не входили в контакт. Ни с одним из Бекманов я никогда не был лично знаком! Но их наличие заочно поддерживало меня, создавая некоторое ощущение большой семьи, мафии, клана или тейпа в кавказско-сицилианском стиле.

Были Бекманы и за границей. Да еще какие!

            Фамилия Бекман всплывает в XVI-том столетии: писатели, философы, алхимики, астрологи, художники, профессора. Первым писателем из этой серии был Мартин Бекман, по национальности – немец, но… польский (!) писатель. Впрочем, что он написал, не знаю.

    И за границей нашлись Бекманы-революционеры. Как вам понравится исторический феномен: МЯТЕЖ БЕКМАНА!! , поднятый плантатором и торговцем Мануэлем Бекманом (Beckman Manuel) (1630—1685) в капитанстве Мараньян (Бразилия) в 1684—85 против португальских колонизаторов. Восстание рабов против колонизаторов - это да, это понятно. Но чтоб колонизатор восстание поднимал?! А сам, он часом не был колонизатором, этот зажравшийся плантатор? Пусть не португальским, а немецким, аборигенам-индейцам от это не легче. И как вообще в 17-том веке в Бразилии Бекман окопался и уже в роли коренного землевладельца? С детства судьба этого Мануэла меня волновала, но так и не удосужился узнать подробности. Не знаю даже, чем этот мятеж кончился.

            Все слышали о философе Рене Декарте, но мало кто знает, кто был его учителем, кто вообще увлек его физикой, превратив его из задиристого вояки в философа. А сделал это в начале  17-го века голландский математик и физик Исаак Бекман из города Бреда.  Известно, что в 1617 Декарт приехал в Нидерланды и записался в армию. Случай свел его с профессором математики Бекманом, тогда – молодым человеком, под руководством которого он на протяжении двух лет изучал математику. Занимаясь проектом «всеобщей математики», между 10 и 11 ноября 1619 Декарт испытал интеллектуальное откровение по поводу основ «удивительной науки». В 1621 он оставил военную службу, отправился путешествовать, а потом провозгласил: «Я мыслю, следовательно, я существую». И стал философом. Не плохим учителем, видать был этот Исаак Бекман. Мне бы так! (Жаль, Декарты не попались).

            Бекманы и в России неоднократно выступали в роли учителей – просветителей. Кто превратил сынка мелкого помещика в известного генерала – героя 1-ой Мировой войны? Именно Бекман был в 60-тые годы 19-го века гувернером генерала А.А.Брусилова. «Он имел громадное влияние на нас», - вспоминали потом братья Брусиловы. Это был человек с хорошим образованием, кончивший университет; Бекман отлично знал французский, немецкий и английский языки и был великолепным пианистом. Конечно эффект воспитания получился спорным – мужик  учил детей языкам и музыке, а выросли вояки. Ну, так и ученый Аристотель воспитал Александра Македонского. Последствия известны…

                   В 18-ом веке популяция Бекманов прирастает. В свое время широко был известен немецкий (Саксония) старик-лесничий. Он разработал учение о лесоводстве и оценке лесов, предложил новый прием лесоустройства, впервые основанный на вычислении массы древесины и прироста. В своих монографиях агитировал за введение правильного лесного хозяйства вместе с лесонасаждением. Не под его ли влиянием мой дядя Сережа стал лесничим и выращивал смоленские леса, пока коммунисты не утопили его в Днепре?              Попутно замечу, что помимо С.Н.Бекмана, в России было и другие известные лесоводы нашей фамилии. Например, Бекман Константин Богданович, ученый-лесовод, главный лесничий Нижнего Тагила и владений Демидовых, с 1851 по 1859 - директор Лисинского лесничества (Царское село). Лесная дача с образцовым выращиванием строевого леса, в течение 200 лет служила учебной базой для студентов Лесного института и Лисинского егерского училища (1835—1869), первого в России учебного заведения лесного профиля. Училище готовило лесников, его выпускники поступали в лесную стражу. Этот самый Бекман пытался приспособить к русским лесам передовые принципы Саксонского лесоводства. Ничего не вышло, естественно.

            Чем можно действительно гордиться, так тем фактом, что именно Бекман придумал и внедрил в жизнь термин «технология», и создал саму науку – технологию. Сделал это Иоганн Бекман (1739 - 1811) сельский хозяин и технолог, немец, профессор физики и естественной истории в Петербургской гимназии. В 1765 уехал в Швецию для изучения горного дела, в 1766  стал профессором философии, а с 1770 также и экономики в Геттингене. Он первым издал учебник, в котором были собраны краткие сведения о разных ремеслах, и дал название ему «Технология». Кроме того, он написал ряд сочинений по сельскому хозяйству, технологии, торговле, товароведению и т.д. Так что не даром я одно время был сотрудником кафедры химической технологии химического факультета МГУ. Совсем не даром. Жаль только, что там никто не знает истории, потому – не ценили.

            Практически никто не знает также, что одним из изобретателей телеграфа был Бекман. В 1753 лейпцигский физик Винклер открыл способ передачи электрического тока по проводам, что позволило женевцу Лесажу сконструировать громоздкий телеграфный  аппарат, состоящий из 24 проводов, индикаторами букв которого были поочередно притягиваемые шарики бузины. Так вот: Бекман усовершенствовал этот аппарат,  сократив количество проводов до двух! Сообразите с трех раз, как он это сделал…

                Тут опять трудно удержаться от российских параллелей. Сразу же вспоминается Фон Бекман директор почтово-телеграфной конторы в г. Юзовка. Как поступал житель Юзовки, если ему требовалось отправить телеграмму родственнику (знакомому), на тот момент являвшемуся пассажиром поезда? Шел он в Юзовскую почтово - телеграфную контору фон Бекмана и отсылал телеграмму на необходимую станцию. Текст послания получал начальник станции, который вызывал к себе станционного сторожа, тот брал телеграмму и, внушая своей униформой уважение присутствующим, брел по залам ожидания, кассовым залам и выкрикивал фамилию адресата. Если никто не отозвался, депеша передавалась обер-кондуктору, который был обязан пройти по вагонам поезда и найти - таки злосчастного адресата. Только после этого составу давали «зеленый свет».

            С детских лет забавлял меня Бекман Йохан, ученый, впервые описавший историю моряка съевшего луковицу тюльпана баснословной цены ($50000!). С луком попутал! (Пить меньше надо!) Казус произошел где-то в 1640 году, а обсуждается до сих пор. Так книга «Выдающиеся  обманы и безумства толпы», в которой эпизод этот активно дебатируется, занимает ведущее место в списке литературы, рекомендованной современным инвесторам. Кстати, «старик Бекман» поминается на страницах моей любимой книги детства – «Серебряные коньки».

В 19-ом веке тейп Бекманов разрастается, устанешь перечислять членов.

Был, например, ученый-историк Бекман Иоганн Кристоф, сочинения которого очень популярны. Но всех затмил Бекман Эрнст Отто (1853-1923) - немецкий химик, который показал (1886), что оксимы R2C=NOH под действием кислотных агентов образуют амиды кислот RC(O)NHR («перегруппировка Бекмана»). Он же разработал методы определения молекулярной массы веществ на основании закона Рауля; изобрел термометр, позволяющий точно определять температуру вблизи точек замерзания или кипения («термометр Бекмана»). Если с термометром как-то обошлось, то перегруппировкой меня достали – практически каждый экзаменатор на химфаке МГУ сначала блистал знаниями (в том смысле, что что-то слышал об этом чуде), а затем интересовался у меня, в чем же состоит эта перегруппировка. Можно подумать – я ее придумал!

Довольно много было художников, причем художников, тяготеющих к науке – иллюстраторов отчетов о путешествиях, географических атласов, атласов эталонных пород животных. Так, швейцарский художник К.Бекман, по натурным карандашным зарисовкам К.Брюллова написал ряд картин – иллюстраций для альбома «Путешествие на Восток 1835 года», «Записок путешествия» и «Атласа» Давыдова. И.Бекман, немецкий художник-ботаник, иллюстрировал акварелями книгу «Красивые декоративно - цветущие кустарники», довольно популярную в России. Выдающимся живописцем-кинологом-охотником был немецкий живописец Людвиг Бекман. Он - автор книги «Описание пород собак», 1894, в которой определил требования к породе долматинцев. Он внес существенный вклад в создание новых пород охотничьих собак, в частности немецкой гладкошерстной легавой. Бекман установил, что Гектор I лесничего -  родоначальник современной немецкой гладкошерстной легавой.

Если говорить об охоте, то можно вспомнить егеря Бекмана, охотника на медведей и советника Брема. Он много баек об этом поведал Брему, тот записал и опубликовал. Я читал в детстве - интересно! И в моих рассказах медведь – активный герой. Встретился я с ним как-то на узкой дорожке – та еще скотина.

Сразу замечу, что в России Бекманы практически все были охотники и собачники. И мой отец – типичный представитель этого племени. Он постоянно нежился на огромной медвежьей шкуре, снятой с лично им убитого на Алтае медведя. Забавно было наблюдать, как он со сворой легавых гонял зайцев по колхозным полям, забыв, что они давно не помещичьи. Интересно, что в нашем семействе всех кобелей звали Гекторами, а сук – Герами. Дань старику Людвигу. Мне тоже охотиться довелось, но без особой страсти.

Я много путешествовал по свету. Но я никого не колонизировал, земель не присоединял, никого в свою веру крестил.  Не все у нас были такими. Один Бекман (француз!!), будучи главой французской миссии в Алжире, облазил в конце 19-го века всю Западную Африку (побывав даже в Фута-Джалоне, что теперь принадлежит Гвинее), в попытке подчинить французскому владычеству как можно больше земель-народов, установив над ними французский протекторат. Время такое тогда было - ребята соревновались в неустрашимости, расширяя сферу влияния своих стран, распространяя свою религию и попутно решая научные задачи (типа, куда исток Нила запропастился)?. А я? Что я? Я путешествовал трудно и много, но без всякого толка. Удовлетворял свое любопытство....

На заре двадцатого века мы сразу встречаем адмирала, на этот раз, как и положено, шведа. Не знаю, правда, каким он был мореходом, ибо прославился другим. Прославился так сказать пассивно, т.к. он был убит в 26 июня 1909 году в Стокгольме, причем - по ошибке. Вместо русского царя Николая 2-го! Дело в том, что покушение на императора готовили сначала русские анархисты, видавшие царя лично. Но полиция их арестовала. Тогда за реализацию плана взялся швед Ялмар Вонг. Исполнителя приговора ввела в заблуждение форма шведского адмирала Бекмана, который был принят за русского царя (а не выпендривайся, не одевайся роскошнее царя!) и убит. Обнаружив ошибку, анархист застрелился (совестливые  были в те времена террористы). Покушение не удалось, но для шведских спецслужб этот эпизод послужил уроком – Ельцина (официальный визит которого был первым с тех седых времен) охранял уже полк полицейских. Никто никого из аборигенов не пристрелил – по телевизору Ельцина каждый видел, обознаться нельзя. А всех адмиралов не перестреляешь.

Бекманами 20-го века утомлять сильно не буду. Упомяну лишь нескольких.

Это, прежде всего, немецкий живописец и график Макс Бекман - экспрессионист. У нас его знают мало. Равно как обо всем течении – экспрессионизме, в отличие от почему-то модного в России импрессионизма. Лишь недавно в России стали публиковать тексты о нем, и даже несколько картин выставили. Но на Западе он популярен – и в Германии (у него свой музей в Мюнхене) и в США. Упоминается он во всех без исключения энциклопедиях живописи. В своих картинах-притчах изображал одиноких, покорных судьбе людей. В бесчисленных автопортретах отражены его собственные душевные состояния и взгляды на искусство. Полные трагизма и чувства безысходности произведения связаны с темой крушения привычных устоев бытия. Через все его творчество проходит морская тема. С началом войны Бекман добровольно ушел на фронт солдатом санитарной службы и служил в Восточной Пруссии, Фландрии и Страсбурге. Фронтовая жизнь привела его в 1915 к полному крушению личности. Утешал его лишь мир цирка, который в его живописи стал воплощением аллегории «весь мир – театр». С этой целью он использовал до крайности сокращенную перспективу и, сочетая ее с размещением под острым углом композиции самой картины, создавал тем самым атмосферу стесненности. Он интенсивно занимался теософией, а также изучением тайн человечества, и на этой основе разработал герметический язык картин. В 1932/33 появилась серия фантастических триптихов, отличающихся сложной символикой. Основные темы работ - судьба человечества и противостояние нацистской реальности. С приходом к власти Гитлера, его работы были заклеймены как «вырожденческое искусство». Художник переехал в Берлин, а в 1937 нашел убежище в Амстердаме.  В 1948 году эмигрировал в США. В его творчестве сочетались фантазмы травмированного мировой войной и экономическим рабством сознания и глубокий портрет обобщенного европейского мегаполиса, зараженного капиталистическим вырождением.

В своей жизни я неоднократно сталкивался с этим Максом Бекманом. Как-то в эпоху раннего Брежнего, к нам на квартиру пришла посылка. В ней был прекрасно изданный альбом (на немецком языке) М.Бекмана. Никаких пояснительных записок не оказалось: кто прислал, зачем, так и осталось не выясненным. Живопись я внимательно рассмотрел, она мне не понравилась – сплошные символы, мне не ясные. Ужас и скорбь, выраженные путем резких и грубых искажений. Появившись в 1982 в Праге, я обнаружил, что его альбомы активно продаются, в том числе – на русском. Прочел – впечатления улучшились,  но не кардинально. В 90-х я попал в Мюнхен. Там на каждом втором столбе висели плакаты, призывающие посетить музей Бекмана. Меня это забавляло – мертвый немец Бекман на столбе, а перед ним – живой, причем – русский. Я отправился в музей: один этаж – Бекман, второй – Пикассо. Картины меня не восхитили, но поразили. Прежде всего – гигантскими размерами – во всю стену немалой длины и высоты. Не поверите, но они испускали тепло, даже жар. В фокусе картины стоял стул, на котором обязательно сидел (видимо – часами) посетитель. Сидел не в режиме медитации, а в режиме зомбирования. Диспозиция: комната-картина-стул-мужик, комната-картина-стул-мужик и т.д. Не слабо! Нигде я не видел ничего подобного… Как написано в буклете: ослепительное (не дьявольское ли?) великолепие красочного мира Макса Бекмана. Не принял, но зауважал.

Случайных посетителей мало. Да и те – стремились быстро проскользнуть мимо. На вкус и цвет товарищей нет, кому нравиться попадья, кому – попова дочка, ну и так далее….

                Как я уже упоминал, в нашем клане были (и есть!) астрологи. В начале 20-го века жил немецкий астролог Вильгельм Бекман, сторонник идей Альфреда Витте  – духовного основателя «Гамбургской Астрологической Школы» уранической астрологии. А. Витте - геодезист, автор книги (1913) «Цвет, число, тон», в которой он указал на связь, существующую между некоторыми сферами культуры: живописью (цвет), математикой (число), и музыкой (тон). В 1929 В.Бекман написал обзор  деятельности «Гамбургской Школы» под названием «Астрология будущего».  Я астрологией серьезно не занимался, но идеи Витте о связи цвета, числа и тона воспринял, и даже пытался их развить.

            Среди физиков-химиков естественно выделить американца Арнольда Бекмана, основателя аналитического приборостроения, родившегося в 1900 под Чикаго. В детстве он нашел на чердаке популярную химическую книгу с описанием простейших опытов на основе соды, уксуса и поваренной соли. Книга эта определила его будущее. (Прямо как я – я тоже нашел на чердаке умную книгу химического смысла, она тоже определила мою жизнь. Пишите книги, ребята, - дело полезное). Учась в университете штата Иллинойс, Бекман отравился органическими соединениями ртути, после чего его интересы сместились от органической химии в сторону физической, а также химико-инженерных проблем. (Точно, как я, я тоже отравился какой-то дурной органикой и перешел на работу с инертными газами – не так воняет. На этом мое сходство с Арнольдом кончается.). Работая после университета в химической лаборатории, Бекман стал изготавливать приборы для собственных нужд. У него это получалось неплохо, особенно удачным был «кислотомер», предшественник рН-метра. Получив в 1935 патент, Бекман стал продавать первые настоящие рН-метры, а с 1940 приступил к созданию спектрофотометров. В 1998 компания Beckman Instruments соединилась с фирмой Coulter и теперь известна как фирма Beckman-Coulter. Читатели журнала Chemical and Engineering News, отнесли А. Бекмана к 75 выдающимся химикам XX столетия. Его отличала изобретательность, смелость, в том числе в технических решениях, уменье чувствовать конъюнктуру, предприимчивость и огромная работоспособность. В 1940 его фирмой создан электронный микроскоп, затем спектрофотометр  для видимой и УФ-областей спектра, в 1942  появился его же ИК-спектрометр, в 1946 -  микроволновая печь, 1948  - транзисторы, 1950 - сцинтилляционные счетчики. Теперь Beckman Instruments Inc. - многонациональная компания, специализирующаяся на производстве и сбыте лабораторного оборудования, используемого в химии, медицине, биотехнологии. Оборудование фирмы установлено в центрах биологического анализа, где оно используется для исследований и диагностики. Инструменты, предлагаемые компанией Beckman, включают в себя анализаторы клинической химии, приборы по анализу протеинов, клинические центрифуги, реактивы, калибраторы и контрольные устройства. Оборудование для биоисследований -  ультрацентрифуги, агрегаты капиллярного электрофореза, указатель следования протеинов, приборы жидкой хроматографии, сцинтилляционные счетчики, спектрофотометры, показатель концентрации водородных ионов и т.п. Фирма насчитывает 6000 служащих, имеет 20 филиалов, предлагая свои услуги клиентам в 120 странах. Во как! Меня часто подмывало написать этому Арнольду письмо типа: ты – Бекман и я – Бекман, у тебя тысяча счетчиков, у меня – ни одного. Давай делиться: мне 1, тебе – 999. Справедливо? Справедливо!

                У этой фирмы случился забавный контакт с моей женой. Она работает в медицинском институте, там множество импортного оборудования, куда она не войдет – везде Бекман, Бекман, Бекман. Однажды ультрацентрифуга сломалась. Вызвали спеца. Явился американец, очень важный. Не сам по себе, а из-за осознания, что служит самому Бекману.

- Я – представитель фирмы Бекман! – провозгласил он громогласно.

- Бекман, - представилась жена, протягивая ему руку.

            У мужика отвисла челюсть, он даже временно лишился дара речи.   

                Но это все известные, можно сказать – официальные, лица. А меня в детстве забавляла история о героическом немецком летчике Фон Бекмане. История рассказывается так. ...В 1916 году на франко-германском фронте капрал Адольф Шикльгрубер посылал проклятия в спину своему требовательному начальнику Розенблюму. А в воздухе вели между собой бой германский летчик фон Бекман и французский ас Жорж де Кавалье. Приземлившись, дымясь, на земле, уже с помощью кулаков, они продолжали выяснять, кто  кого сбил... Через 20 лет Адольф стал Гитлером, а Кавалье и Бекман - добрыми друзьями. Они встретились на Берлинской олимпиаде, куда Жорж приехал в качестве тренера сборной Франции по боксу. Объединив усилия, они помогли спастись внуку Розенблюма. Еврею... Такие, вот, метаморфозы.

            А перманентная драка, это как раз по мне.

            Наши однофамильцы успешно воевали и во второй мировой войне. Причем, по обе стороны фронта. О наших я успею рассказать позже, сейчас -  о немецком лейтенанте Бекмане, командире экипажа истребительного танкового полка,  который из самоходного орудия Nashorn уничтожил советский танк ИС - 2 с расстояния 4600 метров (Рекорд Гиннеса!). Это случилось в 1945 близ города Marzdorf.

Что-то я все о шведах, немцах, русских. А евреи! Ну, конечно, есть и евреи. Как же без них?!

Пример -  Эстер Бекман, одна  из 19-ти девушек, арестованных англичанами за участие в операциях Лехи – движения еврейского сопротивления. (Речь идет о войне сионистов против англичан за создание самостоятельного государства Израиль после 2-ой мировой войны). Ее приговорили к смертной казни, с последующей заменой на пожизненное заключение. Крупнейшей операцией Лехи было нападение 18 июня 1946 на железнодорожное депо в Хайфе – центр британских военных лагерей и баз. Ущерб англичанам нанесен серьезный: выведены из строя локомотивы, подъемные краны, станки; разрушены склады. Подпольщики дорого заплатили за операцию: два бойца погибли во время проникновения в депо и еще девять (среди них - командир операции) убиты из засады уже по завершении задания. 22 члена Лехи были арестованы. Был я в этой Хайфе, никто там не помнит ни о Эстер, ни о ее друзьях. А англичан  со Святой Земли все же выперли, и государство Израиль образовали. Упорный народ.

Бекманов полно в Прибалтике, но о них нет времени рассказывать, да и неинтересно. Не буду поминать и спортсменов – включите трансляцию хоккейного матча с участием шведов или финнов, сами услышите эту фамилию.

 Любопытные могут заглянуть в Приложение Бекман-бренд, там Бекманов – целая коллекция, не полная, конечно, но все же…

Но не только сведения о реальных исторических личностях тревожили мой юный ум. Герои с нашей фамилией постоянно встречались в художественных произведениях – рассказах, романах, пьесах. Только в опере их еще не было, придется самому написать либретто. Правда у меня про Кирстена лучше выходит, чем про Бекмана.

                В прозе это – «Серебряные коньки» М. Додж, «Пнин» В. Набокова, «Возвращение» и «Черный обелиск» Э. Ремарка, «Космический кекс» А. Ростоцкого, Фридл Е.Макаровой, «Сон в ноябрьскую ночь» (это – о Декарте) Дж. Софии и др. Все Бекманы – приличные люди, но достал меня Эрик Мария, который в «Черном обелиске» вывел светлый образ фрау Бекман, которая жопой выдирала вбитые в стену пятидюймовые гвозди. Всю целину меня этой фрау дразнили. Из пьес основной, конечно, является «За дверью» (Подзаголовок: «Пьеса, которую не поставит ни один театр и не захочет смотреть ни один зритель») Вольганга Борхерта, благодаря которой прославился Банионис – исполнитель роли Бэкманна. Кинофильмов тоже много: «Никита» (серия «Начало ночных кошмаров»), «Закусочная на шоссе 66», «Убийца», «Бессмертный» и т.д. и т.п. – ни один не видел, так что обсуждать их художественные достоинства не могу.

 Почему я уделил столько внимания каким-то Бекманам? Поэтому что это важно, очень важно для понимания моего мироощущения. В эпоху железного занавеса, во времена остервенелой второй мировой и последующей затем борьбой с космополитизмом, в эпоху развитого юдофобства и зарождающейся эпидемии русского фашизма я ощутил себя (и ощущал потом всю жизнь) человеком Мира, представителем ни какой-то узкой группы или религиозной секты, типа православия, или сословия, типа интеллигенции, а аристократом (аристократ по рождению и аристократ духа) наднационального внесословного типа. С раннего детства я понял, что я не такой, как все (не такой, как ближайшее окружение), причем моя жизнь – противостояние всем и каждому. Но я не одинок – нас таких много. И мы – сила!

 Мы были и будем всегда…

 

3. Дальние предки

            По отцу:

            Прадед мой по отцу Бекман Николай Николаевич (1842-1897), потомственный дворянин, барон, был помещиком. Подробностей не знаю. Умер он от голода (кажется, сошел с ума – ему казалось, что его хотят отравить; пришлось отказаться от пищи). Жена: Крамарова Анна Ивановна.

                Прабабка моя по отцу Крамарова Анна Ивановна (1845-1919) никаких следов в семейной памяти не оставила. Известно только, что ей в 1912 году (столетие войны с Наполеоном) вручили золотую медаль и грамоту, в память шести участников войны из нашего семейства (на стороне России, естественно).

            Их дети: Николай – мой дед, Екатерина (Лепнинская)

            Второй мой прадед по отцу (отец матери отца) Бонч Осмоловский Семен Семенович (1832-1905), а прабабка по отцу (жена Семена) – Бонч Бруевич Юлия Ивановна (1835-1904) видимо были обрусевшими поляками, имевшими именья на западном рубеже России. Сведений о них, к сожалению, не сохранилось. Дочь: Бонч-Осмоловская Елена Семеновна (моя бабка).

            Мой дед со стороны отца – Бекман Николай Николаевич (1865 - 1924) – предводитель дворянства Рославлевского уезда, окончил Царскосельский лицей в Петербурге (почти, как Пушкин) и Лесотехнический институт в Петербурге. Хозяйствовал в своем именье, был управляющим лесами в имении князей Мещерских, в конце жизни – агроном в колхозе. Советская власть лишила его имений, но не преследовала. Наоборот, уважала. В последние годы он жил в Рославле, где и похоронен. Первым браком женат на графине Елене Семеновне Бонч-Осмоловской, обрусевшей польке, вторым – на баронессе фон Бринкен, русской (из татар?), урожденной княгине Мещерской.

            Моя бабушка со стороны отца (мать отца) – Бекман (Бонч-Осмоловская) Елена Семеновна, графиня, родилась в 1863, умерла довольно рано, в 1908 от рака крови (как могла возникнуть лейкемия у помещицы, живущей вдали от радиации, питающейся экологически чистыми продуктами? Я, вот работаю всю жизнь с радием и радоном (группа А токсичности) – и ничего). Она успела родить пятерых детей: Юра (умер маленьким), Николай (мой отец), Сергей (уничтожен НКВД в 1937), Мария и Ольга. Она состояла в родстве с Бонч-Бруевичами, в том числе – с будущими революционерами, соратниками Ленина. В семье она известна, как прекрасная рассказчица. (Вот бы сейчас послушать-почитать ее истории! Увы, тогда не было средств записи. Теперь есть, а  толку? Может я,  что и  напишу: да разве сравнишь письменный текст с живой речью? Смешно!...)

                 Глубже в прошлое родословная, к сожалению, не простирается. Знаю кое-что, но – не точно.

            Интересно, что все эти Николай Николаевичи Бекманы все были русскими, никто никогда не связывал себя ни со шведом, ни с поляком, ни с кем-то еще.

- Викинги мы, норманны!, - скромно констатировал отец, когда к нему приставали с глупостями. С местными аборигенами, угро-финнами, он себя не отожествлял, и захватчикам наших земель – славянам - себя не противопоставлял. (В отличие от меня, я ощущал себя угро-финном – истинным аборигеном земли московской, призванным бороться за освобождение своей земли от славянских (русских) пришельцев-временщиков).

            Портреты деда у меня есть: и в среднем возрасте, с моим отцов на руках – бородка и руки с необычайно длинными (породистыми) и тонкими пальцами. И в старости – с окладистой седой бородой. Есть и фотографии, где все мужики с собаками и с ружьями, почти все – в строгих официальных костюмах лесничих, в кепках с кокардами в виде дубовых листьев. Мужики работали на будущее, сажали нечто, что даст урожай не раньше, чем чрез сто лет после их смерти, и если  и не надеялись на благодарность потомков, то уж никак не рассчитывали на расстрел восставшим хамом.

Со стороны матери:

Мой прадед (дед моей матери со стороны ее отца): Феофилактов  Михаил – сельский священник (Северный Урал), окончил Духовную Академию, просвещал народ на задворках империи, крестил чудь, агитировал за картофель. Как единственно грамотный, составлял крестьянам прошенья, писал письма. Его подвиг – зачатье 12 детей, и всем, кто выжил, дал хорошее образованье. Жена: Екатерина Васильевна,

Прабабушка: Екатерина Васильевна, дочь дьякона, жила в Верхосунье, перед революцией перебралась в Сарапул, в 1919 – Вятку, где умерла.

Их дети (12): 11 сыновей (Павел – преподаватель математики в корабельном институте Петербурга, Николай - врач,  Аркадий (мой дед) – врач, фармацевт, окончил медицинский факультет Казанского Университета, Петр – оперный актер (баритон, пел в оперных театрах Урала, Екатеринбурга и др.), холостяк, погиб в Гражданскую войну; Сергей – филолог (дочь: Аверкиева Нина Сергеевна, артистка оперного театра им. Немировича-Данченко (Москва), жена профессора МГУ Аверкиева; Павел, окончил Петербургский Университет, жена – преподаватель Военно-морского института, Дмитрий (инженер, спился); Александр, окончил Петербургский Университет; Михаил; Федор, окончил биологический факультет Казанского Университета; остальные умерли в детстве)+ 1 дочь Зина – фармацевт (владела множеством профессий), жила в Грозном. Ее муж: Смирнов Александр Михайлович, врач-хирург, заведующий грозненской городской больницей, в Гражданскую войну умер от тифа. В возрасте 55 лет вышла замуж за брата мужа, адмирала царской армии Смирнова Владимира Михайловича, трое детей: сын Сергей, дочь Нина и еще кто-то.

            Мой дед (отец моей матери): Феофилактов Аркадий Михайлович (1870 – 1925), родился в глухом уральском селе Верхосунье (Северный Урал). Окончил Казанский университет, медицинский факультет в 1895. Распределен в Сарапул на Каме на должность заведующего городской больницы и заведующего земской аптекой. Через 9 лет взял в аренду частную аптеку у немца, уезжающего в Германию, в доме, где жил, имел собственный аптекарский магазин, где работал его брат Валентин, жена и ее сестра Оля. Пел (баритон), играл на скрипке, аккомпанировала ему жена, устраивал благотворительные концерты, инициатор создания Пушкинского сада в центре города. Создал приют для сирот девушек на 30 человек, обеспечивающий их проживание, питание и профессиональное обучение. Почетный гражданин г.Сарапула. В Гражданскую войну, ограблен большевиками, перебрался с семьей в Иркутск, затем вернулся в Сарапул, где умер от туберкулеза. Всю жизнь хотел иметь сына, но получались только дочери (зато – четыре).  Жена: Петрова Надежда Германовна (свадьба 21.01.1900).

                Прапрадед (прадед матери по материнской линии): Петров Александр Евстафьевич, 1790-1872,  потомственный дворянин, окончил Кадетский корпус, офицер-поручик, потом – капитан, в 1850 – командир военно-инженерной 24 роты, лейб-гвардии артиллерийской бригады Военно-инженерного корпуса, женился в 1832 на Юлии Михайловне. Участник войны 1812-го года, в бою на Бородинском поле 26 августа 1812 г. совершил геройский подвиг. Награжден многими орденами и именным почетным оружием – серебряной саблей-шпагой с инкрустацией эфеса перламутром и драгоценными камнями. Получил привилегию помещать бесплатно своих детей и их потомство в элитные высшие и средние учебные заведения: сыновей в Морской кадетский корпус, а дочерей – в институт Благородных девиц. Жена: Гутерхевич Юлия Михайловна

Прапрабабушка: Петрова (Гутерхевич) Юлия Михайловна, польская дворянка, до конца жизни римско-католического исповедания

Четверо детей: сын Герман (мой прадед), родился 10.09.1834, сын Сергей, родился 30.6.1836, окончил Оренбургский Кадетский Корпус, сын Владимир, родился 28 июля 1845, дочь Любовь, родилась 21 мая, окончила Санкт-Петербургский императорский институт благородных девиц.

Прадед (Дед матери с материнской стороны): Петров Герман Александрович, 10.09.1834-28.11.1906, Сарапул, потомственный дворянин, морской инженер-офицер, капитан 1-го ранга (титулярный советник), по выходе на пенсию (1877) – надворный советник, воспитанник Неплюевского кадетского корпуса, окончил Морской корпус. Участник Крымской войны, строитель военно-оборонительных сооружений под руководством Тотлебена Э.П., участник русско-турецкой войны. Награжден орденами и медалями (Св.Анна-3, Св.Владими-4 и др.), а также боевым именным оружием. После отставки служил в Петербурге и других городах в военно-портовых таможнях, затем перебрался в Казань, и окончательно – в Сарапул (к дочери Надежде). Женился в 1869 (35 лет) на 17-ти летней немке из Мюнхена:  Аделаиде Генриховне.

Прабабушка (Бабушка  матери с материнской стороны): Петрова Аделаида Генриховна (Андреевна) (1852-1913) - немка-протестантка, из бюргеров (горожан), получила среднее учебное образование по специальности гувернантки, приняла православие. После смерти мужа, жила в Сарапуле со своей незамужней дочерью Ольгой, подрабатывала вязанием чулок на специальной машинке. Пять детей: 2 сына + 3 дочери.

Их дети: Андрей (25.07.1867- 1948)  - морской офицер, инженер-механик, жена Клавдия, детей нет, после выхода на пенсию работал механиком на пароходах Волго-Камской флотилии, жил и умер в речном затоне у г. Чкаловска; Валентин (10.04.1869-1917, умер от болезни вен) – закончил реальное училище в Казани, жена Лидия, два сына: Владимир (полковник пограничных войск (1908-1973), умер от раны – простреленное легкое, трое детей) и Константин (1910-1972) – окончил в Пензе курсы железнодорожных мастеров, помощник машиниста, после аварии с травмами – шофер; Елизавета (1870-1919), замуж вышла в 15 лет, муж Ухов Василий Николаевич (1858-1921), сын купца 3-й гильдии, счетовод речного ведомства, г.Вятка, сын Герман (1886(Вятка) – умер в Польше), - пианист, сын Леонид Васильевич Ухов (1897, Вятка – 1973, Сочи) – фармацевт, участник 2-ой Мировой войны (плавал на кораблях Черноморской флотилии, его жена Быстрова Серафима Федоровна – фармацевт, дети Орест (1921, Вятка, подполковник, летчик, воевал с немцами и японцами) и Алла (1924, архитектор), дочь Елена (1888 (Вятка) – 1960 (Сочи)), с детства была горбатой; Ольга (1875-1943), не замужем (оставалась верной своему жениху, офицеру, погибшему в 1-ую Мировую войну, в конце жизни жила у нас в Клязьме, помогая выращивать меня; Надежда (Феофилактова, моя бабушка).

            Моя бабушка (мать матери) Фиофилактова (Петрова) Надежда Германовна (8.04.1874, Казань - 9.06.1950, Москва). Похоронена на Ваганьковском кладбище. Первая женщина-фармацевт в России. В 1881 поступила в Казанскую Мириинскую женскую гимназию, которую окончила в 1892. Окончила (Экстерном, женщин в университет не принимали, 23.06.1898) Казанский университет, медицинский факультет, кафедра фармакалогии. В 1898 получила приглашение на работу в Земскую Аптеку города Сарпула на Каме. Вышла замуж в 1900 в январе в г.Сарапуле за  Феофилактова Аркадия Михайловича – глав.врача местной больницы и директора аптеки.  Потом работала в разных аптеках, в том числе – собственной, в 1918-19 в лаборатории Сарапульского уездного отдела здравоохранения, затем в Иркутске и Прокопьевске (Кузбасс), жила в Москве с дочерью Екатериной, эвакуация – в Уфе, умерла в Москве (точнее – на даче в Лесном городке (Катуарах)). Родила четырех дочерей: Людмила (30.11.1900), Татьяна (28.12.1901), Валентина (моя мать – 1.05.1904) и Екатерина (24.07.1906).

            О моем прапрадеде (деде матери моей матери, т.е. деде моей бабушки, Надежды Германовны,  НГ), Петрове Александре Евстафьевиче, слышал я такую байку: во время Бородинской битвы (26.09.1812) Александр командовал артиллерийской батареей (4 пушки), 1790-1872, был ранен, когда на него напали трое французов. Поскольку он был крупным и сильным мужиком, то он от них отбился, не сдался, не попал в плен. Более отстоял все пушки, так что боевой порядок на батарее был сохранен. За этот подвиг и вообще за войну был награжден многими орденами и именным почетным оружием – серебряной саблей-шпагой с инкрустацией эфеса перламутром и драгоценными камнями. Знаменит он и тем, что женился на польке, ярой католичке. Мало того, что у меня отец в заметной степени поляк, так, оказывается, и с материнской стороны поляки примешались. А я в себе никаких польских кровей не ощущаю, никогда в Польше не был, ни с одним поляком не был знаком, и сама Польша меня ни с какого бока не волнует.

                Его сын (отец матери моей матери) Петров Герман Александрович, тоже был военным, морским инженером, капитаном 1-го ранга (по сухопутному – полковником), участвовал в Крымской войне и во время Севастопольской обороны строил оборонительные сооружения, участвовал и в русско-турецкой войне. Тоже, небось, повоевал всласть, вот кого интересно было бы послушать! Увы, ничего путного о его подвигах никто мне не рассказал.  Он тоже отличился, не хуже своего отца: во время очередного плаванья женился на немке, на 18 лет себя моложе, и привез ее в Россию. Как успел-то, стоянки-то в портах короткие, по себе знаю. И что их тянуло на иноземок, не могли русских баб найти, что ли? А теперь я не могу понять, какой я национальности. Для простоты, считаю себя русским...

            О дальних предках рассказывала мне не мать, а тетя Катя, в контексте борьбы с их памятью. В 1918, в разгар Гражданской войны, опасаясь репрессий, она лично уничтожила все материальные доказательства их существования. Все что могло гореть (дипломы, наградные листы и т.п.) сожгла в печке, мелкие вещи (ордена, медали, значки и т.п.) разбросала по сортирам (своим и чужим), а крупные вещи (сабли, шпаги, кортики и т.п.) закопала в разных концах городского парка города Сарапул, что на Каме. То-то археологам подфартит когда-нибудь…

                Она же рассказала о подвиге ее матери, выполненном в стиле жен декабристов. Дело было так. Уже произошли события 1917-го, но в Сарапуле о них ничего не знали, поэтому перевели огромную сумму, практические все наличные средства, в банк в счет оплаты, закупленного «Боржоми» (иначе пришлось бы платить неустойку). Малого того, что сами остались без денег, так еще привлеки внимание восставшего народа, как раз в это время увлекшегося грабежами и погромами. В те времена за невыполнение требований Советской Власти – расстрел на месте без суда и следствия. Шли массовые аресты, заключенных избивали, морили голодом. Узнав о переводе золота, местные власти решили, что в семье его еще много и имеет смысл отобрать. Они провели обыск дома, сарая, сада. Не найдя ни золота, ни оружия, объявили, что арестовывают отца. Тот был очень болен, не мог не только идти, но и стоять. Ему грозил расстрел или большой тюремный срок. Тогда его жена (НГ) попросила арестовать ее вместо мужа. Ее арестовали и увели из дома под громкий плач и нечеловеческие вопли женской части семьи. НГ посадили с такими же арестованными, как она в одну большую комнату, вместе с мужчинами (со всеми местными врачами, к примеру), где они могли стоять, прижавшись друг к другу. В комнате была одна большая скамейка, на которой сидели по очереди. Арестованным есть не давали, это – забота родственников. Катерина с Валентиной приносили матери еду и кормили ее через окошко, просовывая пищу через крупную решетку окна; старшие сестры не ходили, чтобы их не замели заодно. Через две недели НГ отпустили. Но не просто так. Баба Оля с племянницами Валентиной и Катериной пришла в Комендатуру и с громким плачем бросилась на колени и стали просить отпустить НГ. При этом баба Оля сняла с пальцев золотые кольца (4), золотой браслет, золотые серьги, цепочку с крестиком и колье с жемчугом и кричала, что больше ничего нет. Начальники украшения взяли, хорошенько  разглядели, велели дежурному привести НГ и отпустили ее (большевики всегда славились бескорысием). Так НГ совершила подвиг самопожертвования. Дом, однако, конфисковали, жильцов выселили.

                В целом, воспоминания моих теток сильно напоминали «Белую гвардию» Булгакова, которую я, правда, прочел много позже. Та же память об идеальном до революционном мире, о счастливой жизни большой дружной семьей в большом доме, об уютной обстановке, домашнем музицировании, благотворительных вечерах с пением отца (хороший баритон), игрой на скрипке отца и игрой на роялях сестер. Вечеринки – танцы, прогулки с кавалерами по берегам Камы, окрестных сосновых борах, купанья в речке. Тихая мирная жизнь в тихом городке. Свое дело - в своем доме: аптека у себя на первом этаже. Хорошее дело – полезная и редкая специальность фармацевтов. И разом все исчезло – полностью и бесповоротно. А все чады и домочадцы оказались втянуты в жестокую мясорубку, и не одну….

            В 1918/19 ожесточенные бои за Сарапул случались многократно – стратегический город на пути в Казань, а там, между прочим, находилась существенная часть золотого запаса России. Бои велись буквально под окнами, благо дом располагался на центральной площади. Однажды, какой-то казак метнул саблю в стоящую у окна НГ, но промахнулся. Город переходил из рук в руки, семья оказывала первую помощь, то белым, то красным, рискуя быть расстрелянной и теми, и другими. Старшая дочь Люся выходила замуж то за белого офицера, то за красного командира.

                Когда стало устаканиваться и к городу подошли красные войска с серьезным намерением устроиться надолго и перебить, наконец, всех буржуев, стало ясно – пора сваливать. Еще раз в тюрьму как-то не хотелось. Тем более – на тот свет.  Уходили вместе с отступающими войсками Колчака. Поезда ходили не регулярно, можно сказать, вообще не ходили. Из города выехали на лошадях, на двух подводах, которые предоставил поручик Михайловский – первый муж Людмилы. (Его вскоре расстреляли, а сама Людмила, успев повоевать с очередным мужем, чекистом, в Саянах, похоронила его, и осела в Иркутске). Повозки были до отказа забиты вещами, тетя Лида сидела на узлах. Дорога была вся в рытвинах, колдобинах, да еще от прошедшего дождя грязь по колено и огромные лужи. Тетя Лида едва держалась на верху узлов. Лошади с трудом выбирались из ухабов, подводу так качало и наклоняло, что полная тетя Лида скатилась, прямо в огромную лужу, где уселась, распахнув кругом по луже юбку. Смеху было! За трое суток добрались до Красноуфимска, где с подвод пересели на поезд, идущий в Сибирь. Тетя Лида с двумя детьми дальше не поехала. Остальная семья добралась до Тюмени, город не понравился запущенностью и грязью. В теплушке отправились в Иркутск к дочери Люси. Ехали несколько дней, паровоз дергал.  От одного из таких неожиданных рывков поезда, НГ слетела с верхних нар на пол, разбила голову и тело, долго была без сознания. Нашли квартиру ближе к окраинам, недалеко от речки Ушаковки. Семья из шести человек занимала одну большую проходную комнату. Дом принадлежал вдове царского полковника Грушевицкого, потомственного поляка. Бабка с дедом вернулись в Сарапул в 1922, но моя мать и тетя Катя свалили раньше, появившись в Сарапуле в 1921, т.е. в самый разгар голода в Поволжье. На этот раз чудом спаслись от голодной смерти – меняли вещи на продукты. Так, баба Оля обменяла свое концертное пианино высшей марки Шредер на полпуда ржаных отрубей, а огромную куклу 70 см длины, богато одетую под Марину Мнишек, -  на 5 фунтов тех же отрубей. 

            (О своих тетках и их мужьях, личностях вполне колоритных, я расскажу во второй части, если доберусь до нее, естественно).

           

                                   

4. Родители

            Отец мой, Бекман Николай Николаевич, потомственный дворянин, родился в своем имении 22 апреля 1890 года в деревне Яновка в 6-ти км от г. Климовичи, Могилевского уезда Смоленской губернии (теперь – Белоруссия). Прожил он 84 года и умер в Москве 28 апреля 1974 года. Похоронен в Москве, на Ваганьковском кладбище.

            Отец был высоким сильным голубоглазым мужчиной. Хоть он и родился в барской семье, но получил стандартное дворянское образование и воспитание, физическая подготовка которого предусматривает воинскую службу, а нравственное – служение Государству (Империи, а не Московской или там Рязанской области). Активное участие с детства в охоте на все, что движется, ползает и летает, леса-болота во все времена года, верховая езда, активное занятие французской борьбой достаточно его закалили. Трудности обеих Мировых войн и одной Гражданской не стали для него проблемой, он был сильней и выносливей бравых морячков, да и стрелял лучше. Ленив он был вполне в духе российского дворянства: и от природы, и из принципа. Пилить и колоть дрова, топить печь, целыми днями бродить по лесу или годами волочиться за дамой – ради Бога, строить или сажать что-то в саду – туда-сюда, но делать карьеру,  вкалывать сняв портки (с энтузиазмом), идти по трупам, завоевывая место под солнцем, зарабатывать деньги или какое иное богатство – исключено. Не могло быть и речи, чтобы он сделал что-то техническое: провел электропроводку, починил утюг, или хотя бы пробки. В целом, он считал естественным, что есть слуги и домработницы (на худой конец – жена) призванные его обслуживать, что он должен жить по-возможности в свое удовольствие, получая ренту от заложенного и перезаложенного имения, от вора старосты и наследства от тетки. А то, что имение куда-то делось, он не виноват, это – проблема Советской власти.

            Он был – сачок из принципа (как Обломов, кстати) – не хотел иметь какое-либо дело с коммунистами и вообще работать на власть. Он ни с кем не боролся, но полностью (как-то даже абсолютно) игнорировал всю партийную сволочь вместе взятую. Не могло быть и речи, чтобы он добровольно оказался за одним столом с членом партии, или стал с ним беседовать по душам. Вся новейшая история его  не интересовала – не было борьбы с троцкизмом и прочим уклонистами, строек коммунизма типа перекрытия Енисея, освоения целины, смены правительств. Твердо уверенный в гарантированном самоуничтожении Советской власти, и распаде СССР он тихо ждал этого. (Увы! Не дождался. Дождался уже я и возрадовался, но ненадолго). Будучи военным, он тут же бросил службу, как только армию заставили выполнять несвойственные ей функции, будучи юристом (и Мировым судьей в начале Гражданской войны), он бросил и это, как только возникли «Тройки» и революционная законность победила Закон. Он предпочел участь мелкого совслужащего, и, похоже, правильно сделал. Те из его друзей-знакомых, кто остались в войсках, судах, прокураторах, кончили плохо – всех (буквально всех, а не просто   - многих) расстреляли.

            Общительный и коммуникабельный, он внешне был другом всех. Ему, действительно, было все равно – рабочий перед ним, член ЦК или академик. С высоты его роста – они все были маленькими и стандартными. Естественно, он был интернационалист в самом широком смысле слова. Но не думаю, чтоб народ и, в частности, русское крестьянство он уважал – цену хаму он знал хорошо.

            Его интересовали женщины, собаки и лошади – ими он и занимался, считая, например, что водородную бомбу делают люди с комплексом неполноценности (с большим комплексом сильной неполноценности). Он был прекрасным рассказчиком, на него даже приглашали на посиделки: «Приходите вечером, Николай Николаевич будет»

            Он не пил вино, не играл в карты, не танцевал, однако дамы (причем – всех возрастов, ходили на ним косяком). Он умел говорить с женщиной об ее интересах, причем она слышала то, что ей хотелось слышать. Меня это лицемерие сильно бесило, и впоследствии я если и говорил с дамой о даме, то – то, что думал, а в основном – о себе. Поэтому сердцеедом мне стать не удалось. Он много курил, бросил глубоко за семьдесят. Женщин вокруг него крутилось много, но многолетняя любовница была одна, вечно молодая Ася («Бедняжка»), так что хоть и был у отца гарем, но - маленький.

            Детей он любил, но именно детей. Как только они переходили в отрочество, его интерес к ним гас.

            Детство его прошло в имении, в окружении белорусских ребятишек и, что особо его забавляло, еврейских детей из ближайших местечек. И белорусский и еврейский говор он хорошо копировал. Последнее, говорят, спасло его в смутные времена – баронов гнали в хвост и в гриву, а евреи процветали. Не знаю уж насколько подъевреивание на пользу. Но нам было смешно. Учился он вдали от дома (в гимназии в Рославле), не слишком себя утруждая. Знания языков (латынь, польский, французский, немецкий), полученных дома, ему казалось вполне достаточным, а остальные прошли мимо него. С детства у него был друг Митя Брайцев – из крестьян (еще крепостных крестьян нашего семейства), причем из очень способной семьи – его дяди и браться уже при советской власти стали учеными, а кое-кто даже академиком. Митя то же подавал надежды, из него получился бы известный математик, но – не случилось, время было не то! Но дружба вышла уникальной – дружили 40 лет, практически не расставаясь. И в детстве, и в гимназии и в Московском университете (только Дмитрий кончил математический, а отец – юридический факультеты), и на 1-ой Мировой (в тяжелой артиллерии) и на Гражданской – они всегда были вместе. И в комнате общежития, и на съемной квартире, и в окопе. Видимо хорошо дополняли друг друга. Разница лишь в том, что отец успел за это время раза три жениться, а Митька – ни разу. Кончил он странно – был на маневрах, долго ехал верхом, сбил прямую кишку, развился рак, и хотя его оперировал собственный дядя-академик, быстро умер. Отец никогда его не забывал, и многие в нашем семействе в честь Брайцева носят имя Дмитрий, есть даже Дим. Димыч!

            Свою мачеху – княгиню Мещерскую он не любил и старался избегать – она с ним говорила по-французски и заставляла сидеть прямо, не касаясь спинки стула. Тут я отца понимаю – я бы тоже такого не потерпел. С Мещерскими связано много легенд. У меня, например, есть карта Смоленской области, на которой указано место, где после революции был ими зарыт клад – большой сундук с золотом и драгоценностями, а главное – черным жемчугом! Все недосуг наведаться туда и выкопать…

            Студенческие годы отец провел в Москве, снимая квартиру на Большой Никитской, зубрил царские законы, без особого усердия, впрочем, уделяя основное внимания ухаживаниям за дамами. Однажды оказался на какой-то демонстрации, ее разгоняли казаки, один из которых огрел отца поперек спины ногайкой, так, несмотря на шинель и сюртук, синяк сиял неделю. Это отвратило отца от революционных замашек раз и навсегда.  

            Окончил Университет он в 1916 и сразу отправился на фронт, сначала – вольноопределяющимся, потом – подпоручиком. Воевал вместе с Митей в тяжелой (крепостной) артиллерии. Летом 1917 их часть была направлена на переформирование на   станцию Каменка (теперь Москва). События 1917 застали его в Москве, он вполне мог поучаствовать в подавлении восстания, но сказались либеральные воззрения деда и общая нелюбовь к дому Романовых (род Бекманов по знатности примерно соответствует роду Романовых, так что судили о них, как о равных, считая, что монархом должен быть кто-то из Шаховских - прямых потомков Рюрика, причем без примеси немцев). Обсудив положение с младшим братом Сергеем, только что окончившим юнкерское училище, они решили перейти на сторону красных. Особо это не помогло. Отца и Дмитрия, как офицеров, вытащили из госпиталя, где они поправляли здоровье, и посадили. Дело пахло керосином, когда их вызвали в комендатуру и объявили, что за них хлопочет французское посольство, и что они – свободны. С какой стати Французское посольство хлопотало за них и хлопотало ли вообще, так и осталось тайной.

            Еще летом он подружился с сестрой милосердия Ксенией (Горбаневская Ксения Филипповна)  – красавицей-гречанкой из казачек. Ее дед, бравый казак, в одном из походов умыкнул где-то гречанку и привез ее на Дон. Ее отец – полковой священник, человек богатырского телосложения – с поднятым крестом водил полки в атаки. И доводился – погиб весной 1917. Ксения забеременела и родила дочь Елену. Родила и вскоре умерла от скоротечной чахотки. Отец остался с грудным ребенком, пришлось ему с ней отправиться в Рославль к сестрам, через охваченную войной страну. Он очень занимательно рассказывал об этом путешествии, как менял пеленки и уговаривал молодок покормить дитя грудью прямо в теплушке. Мы всегда весело смеялись над происшествием, но не хотел бы я оказаться на его месте…

            Сдав дочь сестрам, отец направился в Высший Волочок, где некоторое время работал мировым судьей. Оттуда его, особо не спрашивая, мобилизовали в Красную армию. Воевал он с Колчаком в армии Тухачевского, но не столько воевал, сколько перевозил по железной дороге свои тяжелые пушки. Тут видимо случилось предательство где-то в правящих кругах – тяжелую артиллерию, крайне необходимую на юге России, отправили куда-то на восток, видимо в тайной надежде, что белые ее отобьют. Этого не случилось. Однако, когда они добрались до Усть Каменогорска и выдвинулись в сторону Зыряновска и далее – в горы Западного Алтая, случилось крестьянское восстание против красных. Доведенные до крайности зверствами большевиков, крестьяне взялись за оружие и без особых проблем перебили пришлых вояк. Останки красной армии, под командованием Сухова (однофамилец героя «Белое солнце пустыни») ушло в горы, надеясь, обогнув гору Белуху, пройти по долине Катуни до Чуйского тракта и по нему уйти в Монголию (а потом по кривой вернуться в Россию). Отряд попал в западню в районе Тюнгура (я там был: паром через реку Катунь и дом Рериха, рисовавшего Аккемскую стену; река и вертикальные стены – деться не куда) и был полностью перебит местными староверами.

            Отец с Суховым не пошел, он успел заморочить голову местной девушке, и та спрятала его в бане своей заимки. Пикантность ситуации состояла в том, что отец девушки был как раз руководителем восстания.

- Если бы мы встретились в чистом поле, - сказал он отцу, - я, несомненно, убил бы тебя, но раз ты пришел, ты мой гость – живи.

            Ему это, кстати, помогло. Когда установилась Советская власть, он выступил, как спаситель красного командира. Ему это зачли.

            Отец всегда вспоминал Алтай с восторгом, хотя был ранен, тяжело болел тифом (Из-за чего рано облысел. «Лысина – расширенное место для поцелуя», - говаривал он) и однажды чуть не утонул, когда сплавлялся на плоту по реке Бухтарме в половодье. В старости часто он сидел, растопырив ладонь, загибая пальцы, пытаясь сообразить сколько у него в Сибири осталось незаконнорожденных детей. А я сейчас, когда читаю в Интернете о каком-то Бекмане,  думаю: не родственник ли он мне, часом. Было и другое следствие: отец своими рассказами буквально влюбил меня в Горный Алтай, я с самого раннего детства мечтал о нем, и в последствии был там шесть раз, пройдя и проплывя его вдоль и поперек.

            По окончании Гражданской войны, он бросил и армию, и юриспруденцию, став плановиком-экономистом. Работал в разных ведомствах, в разных городах, осев в конце-концов в подмосковном Серпухове. Там он женился на местной красавице Татьяне (1924) и был необычайно счастлив, несмотря на периодически случавшийся голод и дочь Елену, довольно беспокойную в молодости. Неожиданно Татьяна умерла от аборта, сделанного по настоянию отца. Он не мог себе этого простить всю жизнь. Все же, говорил он, что Бог дважды одарил его: уникальной дружбой и уникальной любовью. А у меня ничего такого на случилось. Жаль!

            В 1936 г. он женился на моей матери (она была на 14 лет его моложе), скорее по расчету – хозяйство было запущено до крайности. Они жили на станции Правда по Ярославской железной дороге (40 км от Москвы). Однажды дом их сгорел, и они перебрались в Мамонтовку на ул. Ленточка. Ужасы 37- го они пережили, свалив на все лето в бесцельное путешествие – колесили по стране, пересаживаясь с поезда на поезд. Помогло!

            Аборты Сталин запретил, я и родился. Поздний ребенок, у пожилых родителей: отцу 51 год, матери – 37. Навесил точно на начало войны.        Здесь и начинается моя повесть.

            Заканчивая сейчас об отце, могу констатировать: он был барином, русским барином. Им и остался, проигнорировав революции, войны и другие гримасы судьбы.

Мать моя – Бекман (Фиофилактова) Валентина Аркадьевна родилась в 1904 в г.Сарапуле (город на Каме), Удмуртия, в семье фармацевта и владельца нескольких аптечных магазинов, т.е. купца, но с университетским медицинским образованием. Фармацевт, химик-аналитик, радиохимик. Прожила почти 91 год и умерла в Москве в 1985, похоронена на Ваганьковском кладбище. Поступила в школу в Сарапуле, затем училась в Иркутске, окончила девятилетку в 1923 в Сарапуле. Как представительнице чуждого класса, ей позволили окончить лишь химико-фармацевтический техникум. Затем она работала химиком-аналитиком (на сланцевых рудниках Эстонии, в ГИРЕДМЕТЕ в Москве и др.), а последние 30 лет – старшим лаборантом (в студенческом практикуме на кафедре радиохимии) химического факультета МГУ.

Окончив фармацевтический техникум в Перми, она вернулась в Сарапул и работала в аптеке с матерью (в отличие от своих сестер, она помогала в аптеке с детства). Затем перебралась к Катерине (та жила с мужем Константином в Омск), а в 1930 – в Москву. Там в одной комнате в коммуналке в Воротниковском переулке жило сначала 5, а потом 9 человек. На сланцевых рудниках (г.Гдов, Эстония) она два года заведовала небольшой аналитической лабораторией. Одно происшествие, сильно ее напугало. Она выдала анализ руды, из которого получалось, что рудник выдает горючего сланца там ниже нормы. Руководство шахты обвинило ее в саботаже, сознательном подрыве интересов социалистического коллектива. За такие шутки тогда по головке не гладили. Была назначена комиссия, которая сама отбирала пробы из всех вагонов состава (отбор проб – дело тонкое, из одного и того же вагона можно так отобрать, что содержание целевого компонента будет 100%, а можно так, что его не будет вовсе). Анализ матери подтвердился. В ГИРЕТМЕТЕ (это – недалеко от входа в Парк Культуры в Москве) она попала в лапы немца. Он ее сильно третировал, добиваясь точности анализа. Натерпелась много, но зато потом могла провести любой анализ с высокой надежностью.

С отцом у них было мало общего, честно говоря – вообще ничего, кроме дома, сада и меня. Отец сеял вокруг себя бардак, мать – порядок. Мать была скромной, стеснительной женщиной, но обладала твердыми жизненными принципами, свернуть ее с них было не возможно.  Замуж за отца она никогда бы не пошла, но сестра Катя ее уговорила, вцепившись как клещ (они тогда жили ввосьмером в одной комнате в московской коммуналке, пора было разбегаться, да и все сестры – замужем, а она – старая дева, нехорошо). Вот мать и отправилась в Мамонтовку, где нашла нищету и запустение, что было удивительно, т.к. отец работал в Мосгорплане и зарабатывал вполне прилично. Просто быт его не интересовал. Родив меня, она стала жить мною и только мною, заодно управляясь всем хозяйством, фирменный стиль которого – семья разорившегося помещика в условиях развитого социализма, когда на дело (на прохудившуюся крышу, скажем) средств никогда нет, но на какую-нибудь глупость (типа охоты на кабанов, содержания штата приживалок, молоденьких служанок, своры охотничьих собак, нового ружья) – всегда найдутся.

Она родилась аптекарем, им и умерла.

            У отца-матери я был единственным ребёнком, но у отца от другого брака (с Ксенией) была дочь – моя сестра, Бекман Елена Николаевна. А у нее – дочь – Бекман Татьяна Леонидовна (после замужества Сидорова-Бирюкова). Формально, Татьяна мне приходилась племянницей, но, поскольку она была лишь на 2,5 года меня моложе, мы долго жили в одном доме и учились в одной школе, то именно она для меня играла роль сестры.

           

5. Тети и дяди

Со стороны отца

Федорович Ольга Николаевна – сестра отца -  учительница русского языка и литературы, а также в начальных классах. Всегда была очень скромной. Брак – типичный мезальянс дворянки с ломовым извозчиком (в караванах перевозил грузы на лошадях на  большие расстояния). Ванечка был большого роста, необычайной силы, с огромными усами (как на картине Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»). С войны он вернулся полковником. Жили они в Царицыно, под  Москвой. Умерла от рака.

Муж: Федорович Иван Порфирьевич, дети: Сергей, Дмитрий, Николай и Ирина.

Дядю Сережу и тетю Марусю, я в живых не застал, поэтому описывать не буду.

Бекман  Мария Семеновна  – жена брата отца – Сергея, репрессированного и погибшего в 1937 году. Очень строгая дама, требующая соблюдения этикета и вообще правил хорошего тона. С отцом у них отношения внешне были корректными, но на самом деле – натянутыми. Отец считал ее косвенной виновницей гибели любимого брата: семья бывших дворян-помещиков жила в огромном доме в центре Смоленска. Их неоднократно предупреждали, что надо бросать все и смываться, но она не хотела и тянула до последнего. Настал 37-ой, никто не посмотрел,  что Сергей – лесничий, выращивает лес для будущего и осушает болота. Его арестовали, дом отобрали, семью выкинули, а самого утопили в Днепре (в барже со старыми коммунистами).

 

Со стороны матери

Михайловская Людмила Аркадьевна (13.12.1900, Сарапул – 26.10.1974, Пушкино, МО) – учительница биологии и химии. В детстве играла на рояли, танцевала, писала стихи, подрабатывала балериной. Пользовалась большим успехом у молодежи. Юность ее пришлась на Гражданскую войну, Сарапул неоднократно переходил из рук в руки белых и красных, иногда бои шли прямо под окнами дома, родители (фармацевты, владельцы аптеки) оказывали медицинскую помощь раненным. Страшные пожары – горели спирто-водочные заводы. Люся была учительницей танцев, затем сама стала танцевать в балете местного театра, сначала - с приезжей труппой, потом – в основном составе. В один из первых захватов Сарапула белыми в 1917/18 вышла замуж за офицера (поручика) Владимира Михайловского, мелкопоместного дворянина, прожила с ним несколько месяцев. Тут город снова взяли красные, возник  начальник «Чрезвычайки» (председатель ЧК, Чрезвычайной Комиссии г.Сарапула) с задачами укрепления Советской Власти с широкими неконтролируемыми гражданским обществом полномочиями и карательными функциями – некто Филипп Иванов (видимо – псевдоним). Прибыл он из Екатеринбурга, где был активным участником расстрела царской семьи. Здоровый, красивый, властный, малограмотный, ревнивый мужик – бывший бурлак на Волге. Весь в коже, с пулеметными лентами крест-накрест и маузером в деревянной кобуре на заднице. Понятно, что Люся тут же за него вышла замуж, забыв упомянуть Михайловского. Менее, чем через год, Иванов был отозван из «ЧеКа» и получил назначение командующим фронтом по ликвидации «банды атамана Семенова». Он был не рад этому назначению, ибо осознавал, что абсолютное непонимание им военного дела до добра не доведет. Как только он уехал, Сарапул снова взяли белые, вернулся Михайловский. Тут нагрянули красные и Михайловский, уверенный, что помогает тестю-теще, организовал эвакуацию Феофилактовых из города (самого его кто-то вскоре расстрелял). Уезжая в Сибирь, Филипп помимо Люси забрал своих двух ординарцев, и огромного, породистого, подчинявшегося только ему, красивого белого коня в серых яблоках, норовистого, нрав которого сродни самому хозяину. Конь был управляем только шпорами Филиппа, при этом лопались швы на галифе, которые Люся постоянно зашивала. В районе Забайкальского горного хребта и Саян, Люся непосредственно участвовала в боях, перевязывала раны, оказывала первую помощь раненым. Чтобы она не сорвалась в пропасть, ее привязывали к узкой двухколесной тачанке вместе с пулеметом. Однажды Филипп был убит, его похоронили в одном из горных селений в Сибири. Люся вернулась в Иркутск, где стала работать в военном штабе Тухачевского, составляла и редактировала служебную переписку. Работая в кордебалете местного театра, закончила исторический факультет Иркутского Университета (ИРГОСУН). Долгое ухаживание за ней молодого свободного художника Николая Масленникова  привело ее к третьему замужеству (1923). Николай – сын крупного купца-мукомола и лесопромышленника г.Хвалынска на Волге – был призван царской армией на фронт и определен прапорщиком, в 1918 призван в Белую Армию, а после ее разгрома осел в Иркутске, зарабатывая живописью.  Люся в 1924 уехала с ним к родителям в Сарапул, жили трудно, муж, не имея документов, не мог устроиться на постоянную работу, к тому же он оказался большим любителем выпить и игроком в карты. Люся, подружившись с Военкомом и его женой (актриса, у которой ампутировали ногу) смогла выправить Николаю военный билет, тот, воодушевленный, отправился на заработки на золотые прииски Бодайбо. Сначала он писал обнадеживающие письма, а потом исчез (говорят, погиб при нападении грабителей). Пока муж был в Бодайбо, Люся влюбилась в Пахомова Ивана Андриановича (1904-1941, в июле пропал без вести и фронте), брак не был оформлен. Люся в 1929 отправилась в Иркутск (к сестрам Тане и Кате) и, не найдя мужа-художника-золотоискателя, поступила снова   в Иркутский Университет на химико-биологический факультет, который окончила в 1935. По распределению ее отправили в деревню под Омск (в Омске тогда жила ее сестра Катя с мужем Костей) работать учительницей. Еще учась в Университете, она вышла замуж за студента Окладникова, увлекающегося археологией (брак длился 4 года). Однажды Окладников не вернулся из экспедиции на Крайний Север. Согласно официальному сообщению тогда погибли все участники. Однако, через 50 лет она прочла в газете об интересных открытиях, сделанных академиком Окладниковым, из института под Новосибирском. Инициалы совпали, и Люся написала ему, тот ответил, что случайно остался жив (его полуживого спасли поморы), выхаживали его в отдаленном стойбище, где нет связи, в Иркутск он вернулся через 3 года и искал ее, а теперь у него новая жена и двое детей. Поблагодарил за совместную жизнь (благодаря ее советам увлекся научной работой). В школе вместе с Люсей преподавал математику и физику молодой учитель Василий Гаврилович Сягаев (1910-1988), родом с Южного Урала. Они поженились. После трех лет отработки Люся с Васей переехали учительствовать в г.Арзамас, Новгородской области. В 1936-37 они переезжают в пос. Ивантеевка МО, Василий – директор школы, Люся – зав. учебной частью. В начале войны Василий ушел на фронт (тяжелая артиллерия), вернулся с окопной болезнью ног. После войны они перебрались в Пушкино, на те же должности в большой школе, построили дом на участке недалеко от реки Серебрянки, уже в конце жизни перебрались в квартиру в многоэтажном кирпичном доме недалеко от станции.  В браке с Василием Люся прожила 42 года, усыновив и воспитав троих детей (Галина, Наталья, Валерий). Жесткая и властная женщина, активная коммунистка – член Райкома, ГОРОНО, борец за нравственность и т.п. Умерла от рака желудка.

Чекменева Татьяна Аркадьевна (28.12.1901, Сарапул  - 13.03.1958, Москва) – врач-эпидемиолог, окончила Медицинский факультет Иркутского университета (1925), работала в Москве,  сначала жила в к комнате в Клязьме, где собиралась строить дом, потом перебралась с дочерью в маленькую комнату в огромной коммунальной квартире недалеко от улицы Горького, напротив Музея Революции (бывшего Дворянского Собрания). Внешне мягкая, но очень упорная и смелая женщина. Известна своими подвигами на ниве борьбы с чумой. Будучи руководителем санитарной службы и эпидемиологом г.Москвы, при вспышке легочной чумы в Москве зимой 1939/40 и при отказе лечащих врачей входить в контакт с больными, она с двумя санитарами и шофером грузовика боролась с эпидемией. Чуму завез профессор Берлин - директор противоэпидемического противочумного института, который перед отъездом в Москву для доклада в Минздрав, для проверки, вспрыснул себе только что созданную им более сильную противочумную прививку. Приехав в Москву, он заболел легочной чумой. Обнаружив это, члены консилиума врачей, стали сбрасывать с себя всю одежду,  вплоть до белья, обувь, часы, кольца, документы, деньги и т.п., и бежали из номера гостиницы, в котором остановился Берлин. Таня сама отвезла профессора в больницу, где он и умер. Москва не была приготовлена к эпидемии чумы, не было даже противочумных костюмов. Татьяна осматривала и оказывала первую помощь больным, переодеваясь на улице при сорока градусном морозе в противоипритный костюм, чудом сохранившийся со времен 1-ой мировой войны. Она, рискуя жизнью, отправляла в больницу всех соприкасавшихся с Берлиным людей. Парикмахер, которого она застала ночью в постели с женой и увезла обоих в больницу, вскоре умер (его жена выжила). Все вещи пострадавших собирались и уничтожались. Забрали уборщиц, горничных, подавальщиц, всех, кто был в контакте с заболевшими. Эпидемию предотвратили. А вся слава (орден, премия, квартира) достались одной чиновнице, руководящей исключительно по телефону, о ней даже кино сняли. В 1945 Татьяна была послана с группой врачей на наш Дальний Восток, в пограничные войска с секретной миссией по оказанию медицинской помощи в вспыхнувшей эпидемии чумы и энцефалита. Считалось, что болезни распространяют японские камикадзе из «отряда 731», базирующегося под Харбином. В 1952 Татьяну назначают Начальником медицинской экспедиции по ликвидации последствий смертоносной бактериологической войны США в Китае и Корее. В районе Пекина она организовала сбор вредоносных личинок, распространенных американской бомбежкой. Зараженную поверхность земли, была разделена на участки, площадью в 1 м2, и к каждому   квадратному метру был прикреплен китаец, обязанный собирать пинцетом все личинки. Когда собиралась большая куча, их сжигали. Работа экспедиции продолжалась около трех лет, причем каждый врач имел личную охрану. Татьяну поздравил лично Го-Мо-Жо, Председатель Правительства Китая, и вручил подарки: фарфоровые вазы, костяные шары в шаре и много чего иного. Вернулась она в Москву в прекрасном виде, но вскоре заболела таинственной болезнью: кожа потемнела и стала коричневой, растрескалась и стала сходить при нетерпимом зуде, при полной бессоннице. Диагноз поставить не удалось и все свалили на рак печени. Умерла 23.03.1958, похоронена на Ваганьковском кладбище.

Муж: Чекменев Владимир Петрович (1898, г.Пермь - декабрь 1941, Смоленская обл.) – юрист, окончил Иркутский университет, военный прокурор, с 1925 по 1930 работал в Сарапуле, затем был переведен в Москву, в составе ополчения добровольцем отправился на фронт, без вести исчез в боях под Ельней. Дочь: Ия (1926, родилась по пути в Пермь) – инженер, внучка – Татьяна (1960) - программист.

Почекутова Екатерина Аркадьевна имела три высших университетских образования: экономическое, юридическое (1925-1930) Иркутский Государственный Университет, ХозПравФак, геологическое (МГУ, принята на 3-й курс), кафедра нефти и газа (1953-55), участвовала в геологической нефте-газовой экспедиции Министерства нефтяной промышленности. 50 лет член КПСС, окончила университет Марксизма-Ленинизма. В войну эвакуирована в Уфу. Автор книги «Мировые ресурсы нефти», 1970. Кандидат геологических наук «Геолого-экономические исследования по стратиграфическим комплексам нефтеносных отложений Дагестана». 1948-1950 работала в Госплане и Госснабе СССР, в межведомственной комиссии с целью проверки выполнения директивных указаний партии и правительства по данной отрасли. Руководитель – Каганович. Одну отрасль проверяли работники другой. Катя проверяла нефтяную отрасль, без труда выявляя воровство. С 1934 работает в нефтяной промышленности. Имела регулярные деловые встречи с Л.М. Кагановичем, секретарем ЦК КПСС, нарком-министр Нефтяной промышленности. «У нее энергии на 10 мужчин» (Байбаков). Председатель совета жен фронтовиков ВОВ 1941/45. Встречи с Вильгельмом Пиком, генсек Германской коммунистической партии. Танцы до упаду (вальс).

Муж: Константин Иннокентьевич умер 20.11.1963,  из коренных сибиряков («чолдон» - человек с Дона, казак, завоеватель Сибири), вся его семья была ортодоксально партийной, его отец Иннокентий Силлеверстович, малограмотный рабочий, краснодеревщик Железнодорожного депо станции Красноярск, за участие в революционном движении 1905 под руководством большевика Шумяцкого, был сослан на север, (в Гражданскую – партизан), а мать – работница с годовалым Костей была выслана из Красноярска в Иркутск. В семье было двое детей: сын Константин и дочь Евгения, оба – активные комсомольцы, а затем – члены КПСС. Дочь после окончания средней школы пошла рабочей на Слюдяной завод на оз. Байкал. Костя учился и окончил среднюю школу, организованную политическими ссыльными в Иркутске профессорско-преподавательском составом из Казанского университета. Школа располагалась в рабочем, «подгорном» районе Иркутска, много общался с  преподавателем Гарри Мане, впоследствии ставшим профессором университета. Константин - ортодоксальный комсомолец, личный референт Председателя Совета Министров  СССР В.М. Молотова, член молодежной Советской секции Коминтерна, в августе 1941 ушел на фронт (десантные войска),  с войны вернулся с насквозь простреленным правым легким и осколками, с контузией – потерей зрения и слуха. Проректор МГУ. Екатерина Аркадьевна в возрасте 72-х лет вышла замуж за Евгения Васильевича Караулова, профессора, кандидата наук, архитектора и художника, выпускника Академии художеств (Петербург, 1916)

Дочь Ярослава (21.08.1928, Сарапул), рожала дома в страшную грозу, роды приняла сестра Татьяна, в октябре вернулась в Иркутск (2-ой курс), ехала с ребенком 17 дней.

Внуки: Почекутов Аркадий Исаакович (11.09.1951) - бизнесмен, Костылькова Екатерина Владимировна (24.10.1963) – домохозяйка.

Правнуки: Почекутов Константин Аркадьевич (14.08.1977), Костылькова Мария Юрьевна (15.11.1988)

 

6. Дом и участок

В 1942 году наше маленькое семейство (сестра Лена была на фронте) перебралось на остановку ближе к Москве – в поселок Клязьма (Пушкинский район, 27 км от Москвы по Ярославской железной дороге).  Разместились мы в большом деревянном доме (до войны в нем функционировал детский сад), стоящем в центре обширного, поросшего корабельными соснами участка, недалеко от станции (Пироговская ул. д.8). Дом был оригинальной архитектуры, как, впрочем, многие дачи в Клязьме – поселке, основанном и заселенном художниками (на месте помещичьих вишневых садов, оплаканных Чеховым). В основе был сруб-пятистенка, с одного торца – большая терраса (узорчатые рамы, цветные стекла – намеки на витражи), с другого – сени с лазом на чердак, потом – крытое крыльцо и чулан. Архитектурной особенностью было наличие второго сруба, 3х4 м, пристроенного сбоку, и составлявшего единое целое с главным домом. Так что в плане дом имел форму буквы Г. «Ножка» дома  целиком была перекрыта железной крышей, крашенной красным суриком. По ней можно было ходить. Но у пристройки – моей комнате – крыша была своя; она круто возвышалась вверх и имела вид колпака-кокошника в стиле Ярославского вокзала. Или в виде скалы, если хотите.  По ней ходить было нельзя, и я не помню, чтобы кто-то за все время ее жизни попытался ее покрасить.

Внешне дача была весьма нарядной – вся покрыта декоративной резьбой. Многочисленные наличники, полотенца, кокошники, фронтоны представляли собой резные доски, т.е. имели сквозные прорези в виде сказочных птиц или затейливых геометрических узоров. Работа пилы, но не стамески. Резной наряд был всегда покрашен белой краской. Дачи были веселенькими (их в Клязьме было много, чувствовалась одна школа и один мастер, но мне наш дом нравился больше остальных).   

Дом, однако, был стар. Очень стар, дореволюционной постройки, ровесник железной дороги. В трухлявые венцы легко втыкался палец, наружная штукатурка обвалилась и свисала клочьями на дранке, крыша текла. Хотя сруб был составлен из больших бревен, это была не утепленная дача, предназначенная для летнего отдыха москвичей. Казалось бы: пять комнат, живи – радуйся, Москва, вон, вся теснится в коммуналках. Но нет! Семья (с начала нас было трое, но потом с фронта явилась беременная сестра Лена и родила дочь Татьяну) из пяти человек, а иногда из шести и даже семи, включая приживалок и домработниц, ютилась зимой в одной комнате – пристройке, одна из стен которой представляла собой печь. Лишь летом мы разбредались в разные стороны.

Так было во время войны. Затем жизнь наладилась: пол-потолок утеплили, в окна вставили вторые рамы, террасу на зиму научились изолировать от «залы», печь вынесли в утепленные сени, и устроили на ее базе паровое отопление. Но сруб как был дряхлым, так и остался.

Участок наш был большим, особенно в начале, затем соседи постепенно многое оттяпали. Участок когда-то представлял собой сосновый бор, и сейчас на нем растут корабельные сосны в довольно большом количестве. За время дачной жизни меж соснами возник сад – неупорядоченное скопление яблонь, груш, слив и вишен. Между ними – кусты крыжовника и смородины, других растений неизвестной природы. По всему периметру – заросли малины, и  везде крапива, крапива, крапива. Под два метра высотой. В саду перед домом имелись грядки клубники, а за домом – огород: картошка, морковка, огурцы, помидоры, и, главное, сладкий горошек. Довольно много цветов, от анютиных глазок до роскошных георгинов. По углам участка колыхались копны сирени – всех цветов радуги и размеров соцветий.

В Клязьме – плотная застройка, соседи со всех сторон, но мы их не видели. Зимой близлежащие дачи пустовали, а летом народ не проглядывался – участок имел вид тропических джунглей, а вскоре возвели высокий и вполне плотный забор.

Так что детство у меня прошло в безлюдке.

За усадьбой стоял сарай, хитрой конструкции. В плане он имел форму буквы Г. «Ножка» располагалась на нашем участке, а «верхняя планка» - почему-то на чужом. Эта часть сарая была плотно окружена строениями, принадлежащими трем соседям. Сараи, туалеты, души, крольчатники, курятники и гаражи лепились друг другу, образуя некий кластер фантастической структуры. В этом хаосе, обнаружить ответвление нашего сарая было невозможно, даже глядя с верхушки сосны. Тем более, что кластер густо пророс деревьями и кустарниками всех видов. Даже осенью, когда видимость улучшалась, выступал только торец сарая, да и тот был наполовину прикрыт туалетом. В секретном отделе этого сарая я впоследствии устроил химическую лабораторию. Хорошую лабораторию.

Для полноты пейзажа нужно упомянуть цыплят – кур – петухов, в несчетном количестве живущих под полом, кроликов, вообще-то живущих в клетках, но периодически разбегающихся по участку, кошку в доме и одну-две собаки (одна, буржуйка, в доме, другая, на службе, в конуре).

Была в доме еще одна замечательная вещь – чердак, но о нем – в свое время.

 

7. Домочадцы и гости

Всю войну мать сидела со мной (отец ходил на работу – призыву он не подлежал по старости, когда я родился ему исполнился 51 год). Первые год-два ей помогала тетка Ольга (со стороны матери), мне она известна по легенде, согласно которой она, не заметив открытый люк в погреб, улетела туда, прочно застряв вниз головой. Извлечение ее оттуда представляло трудно решаемую задачу, не хуже извлечения бегемота из болота. Затем она умерла. Но дом не пустовал, в нем постоянно жил кто-то посторонний – какие-то темные приживалы и приживалки, командировочные в Москву, типа таинственного Сан Саныча с Сахалина, летом дачу навещали многочисленные родственники,  сравнительно  долго мотали свой срок у нас племянники отца: Дмитрий и Николай Федоровичи. 

Старший Митька (так его звали в семье) успел повоевать, причем танкистом (он мне рисовал эти самые танки, о них я знаю с его слов, дополнительной информации о них раздобыть не удалось, да и не очень хотелось, впрочем). Вернулся он в 1945 году, стал жить у нас, работая в артели «Вперед», в которую к этому времени перебрался отец, ругательски-ругая и саму артель и ее организаторов воров-кооператоров, носителей частной инициативы в сталинские времена. По вечерам у них с отцом вспыхивали яростные споры, в основном – по философским вопросам. Почему он жил у нас, а не дома с родителями в Царицыне, для меня так и осталось тайной. Затем он поступил на геологический факультет МГУ, с нами контактировал редко, потом надолго уехал в Монголию, а со временем стал известным геологом – мерзлотоведом. В семейную хронику Митька вошел историей с моей племянницей Татьяной. Та в возрасте три года провалилась в какую-то ямку, где у нее застряла нога. Она орала так, что сбежалось пол-поселка. Митька же, сидящий на террасе в двух шагах от нее ничего не заметил – книжку читал.

Младший Гавка (так его прозвали с детства, когда он играл со щенком, дразня его) на фронт не попал, о чем жалел. В то время он работал киномехаником в клязьминском кинотеатре. От него я узнал, как устроен паровоз (и как сделать его действующую модель из вложенных друг в друга консервных банок в качестве парового котла), как работает кривошипно-шатунный механизм, превращающий поступательное движение поршня во вращательное, как устроен автомобиль, киносъемочная камера и проекционный аппарат. Последнее устройство я наблюдал в действии, сидя в будке киномеханика, и следя как ловко в ходе сеанса выключается один аппарат и включается другой, так что зрители ничего не замечают. Вскоре он стал профессиональным шофером, водил грузовики все увеличивающегося тоннажа. Иногда он брал меня с собой – я долго трясся в душной кабине. В результате я решил твердо – вырасту, никогда не стану ни киномехаником, ни шофером, ни машинистом. Гавка был единственным постояльцем, принимавшим участие в реконструкции нашего жилья –  пилил, строгал и рубил. Это занятие мне понравилось больше, плотником я таки стал.

Жизненный урок Коли-Гавки для  меня состоял в другом. Я впервые столкнулся с ситуацией – мог, но не стал! Потом я часто встречал бичей, с их рассказами о своих сломанных карьерах и судьбах. Сидит такой в зимнике, греет кружку с остатним спиртом, и в крик:

-Эх, судьба! - бац финку в стол, -  я – мореход в душе, мог стать капитаном, а здесь…!

А что здесь, так лучше не глядеть.

Был у Гавки неистребимый  комплекс неудачника. Он шофер панелевоза или фуры, здоровый, хорошо зарабатывающий мужчина, который в какой-нибудь задрипанной Америке был бы уважаемым членом общества  (и сам себя уважал тоже), здесь, в Союзе, ощущал себя маргиналом-неудачником. Куда ни плюнь, мужик или герой войны, или с дипломом, а он! «Все мозгами провоняло», - говорил он, заходя в комнату брата – студента МГУ. Пил он сначала мало, но потом пошел по восходящей. Умер рано, говорят от грыжи, я думаю – сгорел.

Я всегда догадывался, что он так кончит. Но беспокоился не о нем – о себе. Часто, очень часто, дело у меня шло к Гавкиной карьере. Спохватывался, и выруливал в гору…

Иногда у нас появлялся Доктор Айболит. Так звали толстенького лысого мужичка. У него была слабость – он всех лечил гомеопатией (тогда – запрещенной медициной), причем – от всех болезней. Где он брал эти сладкие белые шарики в цилиндрическом картонном пенале – Бог весть! Не уж-то сам делал?! Все посмеивались над ним, но шарики глотали: нам ничего не стоит, а ему – приятно. Лишь много позже, после его смерти, я узнал, что Доктор Айболит никакой не доктор, а инженер-путеец, известный строитель транссибирской магистрали. Именно он спроектировал и построил знаменитый саратовский железнодорожный мост через Волгу – сплав инженерной мысли и искусства. В годы гражданской войны он исхитрился стать министром путей сообщения в правительстве Колчака! Как он выжил в период репрессий?

В старости ничто не напоминало о его прошлом.

Так проходит мирская слава…

Впрочем, я хотел бы иметь его судьбу.

Но, пожалуй, самой колоритной фигурой детства был Андрей Ефимович Калошин – маленький, сухонький, подвижный старичок. О нем говорили уважительно: в Гражданскую - комиссар всей Сибири. Именно так, подчеркивая слово «всей». (Зачем!). Очень доброжелательный и общительный. Просто милый. (Не хотел бы я встретиться с ним в его молодости, когда он в буденовке и в галифе изводил буржуазию-дворянство).  Появлялся он у нас на даче не один, а с женой Марьей Михайловной Богдановой. Марья Михайловна павой плыла по тропе, а вокруг нее пчелкой кружил Андрей Ефимович. Он тащил с собой из Москвы садовое раскладное кресло, которое расставлял в тени яблони. МарьМихайловна усаживалась, доставала книжку в кожаном переплете, вставляла монокль, и углублялась в чтение (одним глазом). С нами она никогда не ела. В обед Андрей Ефимыч доставал железную коробочку с ручками, в каких врачи кипятят шприцы, и разогревал в ней на керосинке куриную котлетку (деликатес в то время).

- Она слаба здоровьем, очень слаба, - сокрушался он, - год не протянет.

Он умер в возрасте 83 лет, она пережила его, аккурат, на 20 лет.

История их замужества любопытна. Гражданскую войну у нас начали белочехи, кажется – в Ярославле. В принципе, они жили в России хорошо, многие женились, причем на дворянках. После Октября 17-го им захотелось домой. Они пытались прорваться на Запад, не вышло, и они рванули на Восток, по транссибирской магистрали, с войсками Колчака. На одном из полустанков их настигли красные. Чехи сообразили, что всем не уйти. Они посадили жен в мешки, завязали их, и выставили на платформе – мол, подождите тут в тайнике, чтоб никто не догадался, мы грузовой состав подгоним, вас погрузим, как вещи, и увезем. Военная хитрость называется! А сами вспрыгнули на паровоз и смылись, гады. Когда красная армия, предводимая лихим Ефимычем, ворвалась на станцию, она увидела занимательную картину: по путям сами собой бегали завязанные мешки. Ну, мешки вскрыли, содержимое трахнули, а потом на нем же и женились. (Смычка города и деревни!). Так вот, Мария Михайловна и была дворянкой из мешков, так их потом называли. А теперь она царственно откушивала клубничку, подобострастно подаваемую ей красным комиссаром всей Сибири. За это ли он проливал свою (и чужую) кровь?! Неисповедимы пути твои, Господи!

Впрочем, ухаживал он за женой с удовольствием, как будто именно для того и родился. Нашел себя!

Марья Михайловна действительно была дворянкой, но не простой: знаменитый предок был из крестьян. Очень удобно в смутную эпоху классовой борьбы. В сталинские времена почему-то весьма уважали декабристов, видимо, принимая их за борцов с царизмом. Ленин выстраивал их в один ряд с большевиками, помните, наверное: декабристы разбудили Герцена, тот, не проспясь, вдарил в Колокол, пробудились народовольцы, ну и т.д. Было много публикаций, пьес, картин, и исторических исследований. Тут-то и обнаружилась, что Марья Ефимовна – праправнучка декабриста Богданова, крестьянина - единственного крестьянина среди дворян-декабристов. Как он туда затесался?! Мимо этого факта пройти было нельзя. Она начала ходить по библиотекам, писала статьи о своем великом предке, и даже выпустила небольшую книжку. Короче, неожиданно для окружающих, домохозяйка в 60 лет стала историком, а в 70 – поэтом (Прожила она более 100 лет, так что поэзией занималась дольше Лермонтова). Самое интересное, что историки ее уважали, уже в 21-ом веке встречал я положительные отзывы о ней, и ее работах. Лично я читал только статью «Декабристы в Минусинской ссылке», что была в 1952 опубликована в книжке «Декабристы в Сибири».

Своей поэзией она реагировала на события вокруг, особенно - в Сибири, и особенно – касающиеся декабристов. Когда она узнала, что захоронения Н. Мозгалевского и Н.Крюкова, в 1925 году по приказу начальства какой-то сельхозконторы залиты асфальтом (как контора оказалась на кладбище?!) то написала:

Затеряны ваши могилы

На старом забытом погосте,

И к вам, нашим прадедам милым,

Никто не придет уже в гости.

Плиты не отыщешь в бурьяне,

В асфальте цветы не растут.

Кому помешал рядом с нами

 Ваш скорбный последний приют?

О, как же мы все виноваты,

Что раньше сберечь не смогли

 Клочочка просторной, богатой

Родимой сибирской земли!

Его вы себе заслужили

По праву борьбы и труда,

 О вас люди песни сложили,

А вот от могил - ни следа.

И тех иных надгробий обломки

Давно позасыпал песок...

Простят ли такое потомки

Иль бросят нам горький упрек?

Отец беседовал с ней на исторические темы, но обычно они вспоминали молодость.

- Милая Сибирь! – восклицала она, - там протекали чудесные годы настоящего счастья. Впрочем, в чем именно оно заключалось, она не уточняла.

Относились к ней с уважением. Лишь когда она начинала цитировать какого-нибудь декабриста, скажем того же Коли Крюкова: «С народом все можно, без народа ничего нельзя», или П.Пестеля: «Не народ существует для правительства, а правительство для народа» над ней подтрунивали, но откровенно смялся лишь Андрей Ефимович. Ему было можно – старый коммунист народ знал хорошо, а что с ним можно – особенно.

Отец же цитировал ехидный стишок из какого-то старого журнала, издаваемого, кажется, Добролюбовым:

Я говорю: теперь свободен

Народ от счастья недалек…

О как прекрасен, благороден

Наш умный, русский мужичок!

О, я готов с ним целоваться,

Обнять, любить; ведь это долг!

Но чтоб на деле с хамом знаться,

Избави бог! Избави бог!

Лично я ей благодарен за то, что она написала доброе стихотворение – эпитафию на смерть отца:

«На смерть Н.Н.Бекмана»

Стынет кровь, и сердце холодеет –

Косит смерть безжалостной рукой…

Круг друзей – товарищей редеет –

Спутники уходят на покой…

            Смерть всегда неумолима:

            Разлучает с ними нас навек,

            И ушел такой незаменимый,

            Дорогой и милый человек.

Никогда уже не будет с нами

Он шутить за дружеским столом.

Светлая о нем осталась память –

Никогда нам не забыть о нем.

            (М.М.Богданова, историк декабризма, 5.06.1974).

Не знаю, как это выглядит с литературоведческой точки зрения, но когда я умру, обо мне вообще никто ничего не напишет…

А Андрей Ефимович ей, похоже, обязан жизнью. В 37-ом он работал (руководил?) конторой по проектированию магистральных паровозов. Начались гонения на старых коммунистов – сажали  всех, а он – первый кандидат. Тогда он поменял фамилию – вместо героя Калошина, стал Богдановым. И спасся: его то ли потеряли в списке, то ли стало неудобно стрелять потомка декабриста. Короче – выжил.

А у меня осталась вещественная память о нем. Даже ни одна. Сначала были карманные часы с дарственной надписью от Тухачевского – их пришлось сдать в музей. Но есть у меня большая красная книга – история Октябрьской революции. Вся в дырках. Ефимыч утром читал газету – посадили такого-то. Он лез в книгу и аккуратно вырезал фото старого товарища и тщательно, черными чернилами вымарывал его фамилию в тексте. На следующий день снова читал газету – другого товарища посадили. Он, не ленясь, вырезал очередную фотографию. В результате, согласно оставшемуся тексту большевистское восстание устроили двое: Сталин (в основном) и Ленин (на подхвате). Книжка эта – прекрасный памятник эпохе. Важно, что от Андрея Ефимовича мне досталось ружье. Хорошая курковая двустволка – чок и получок. С ней охотился он в Сибири и в наших краях, потом из него отстреливал кроликов отец, а затем уж я наводил страх и ужас на все живое в долинах Тунгуски, Индигирки да Бии-Катуни. Теперь ружье гордо висит на рогах (не на моих – на оленьих) над диваном. Заходите – убедитесь!

Иногда у нас появлялись бывшие репрессированные. Был какой-то дядька без нижней челюсти. Где-то в конце первого года войны его взяли в плен, и он мыкался по немецким конц-лагерям. Вспоминал подробно, но чересчур натуралистично – в основном о борьбе с запором и поносом. После войны он попал в советский лагерь, но о нем он никогда ничего не рассказывал.

Бывал и еще один старик, с которым отец учился в одном классе в рославлевской гимназии. Он был известным экономистом и партийным функционером: у него была в Москве прекрасная квартира, персональная машина с шофером и персональная дача в Ильинке. На этой даче мы были – большой участок, большой двухэтажный дом. Все это ему не принадлежало – то давали, то отбирали. Причем неоднократно. Его арестовывали три раза, полностью лишали имущества, допрашивали, пытали, приговаривали к расстрелу, на длительные сроки сажали, отправляли в ссылку (в ссылках неоднократно бывала вся семья). Но! Каждый раз дело его пересматривали, освобождали от судимости, и возвращали все: должность, квартиру, дачу, машину, семью. Как это ему удавалось? Уму не постижимо… Закладывал он кого, или как  ?

Когда отец пытался у него узнать подробности, тот отвечал:

- Не надо, Коля! Это очень сложно. Ты так не сможешь.

Что он имел в виду, интересно.

 

8. Счастливое, поруганное войной детство

Жильцы нашего дома, конечно, не исчерпываются перечисленными выше. Главными были няни-домработницы. Кто только не выступал в этой роли: и старухи и молодухи, и крестьянки и дворянки. В стране царила советская власть, шла война, а я рос в атмосфере мирного (русского!) дворянского быта. Отец, полулежащий на диване, покрытом шкурой медведя, под развешенным по стенам (по коврам!) оружием, окруженный влюбленными женщинами; собака, с головой у него на коленях; приживалки в углах; мать с черно-бурой лисой на плечах, суетящиеся вокруг меня няньки, ленивая кошка на подоконнике, свора собак породистых. Вам это ничего не напоминает? Я имею в виду – из классики. Мелкопоместное дворянство – прямо по рассказам молодого Бунина. Хочешь понять мой характер - читай детство Обломова, сильно не ошибешься.

А ведь был голод, заваривали картофельную ботву, отец даже однажды упал в обморок от недоедания. Родители, можно сказать, бедствовали, пребывая в крайне тяжелых бытовых условиях. Дело в том, что во время войны за пределами г. Москвы никаких продуктов не выдавали, даже по карточкам, кроме хлеба. Жившая с нами тетя Оля умерла формально от авитаминоза, но фактически – от голода. Приехать в Клязьму из Москвы можно было только по специальному пропуску, так что московская родня ничем помочь не могла. Тем не менее тетя Катя как-то прорывалась и привозила соевые котлеты, соевое масло и что-то еще, что ей давали в пайке в Наркомнефти. Тетя Люся тоже помогала, даже поехала менять на продукты свои платья в г.Калач, к Ростову-на-Дону и чуть не погибла, когда их поезд был разгромлен наступавшими немцами.

Тетя Катя так описывает сцену, увиденную ею в Клязьме, в 1944 году. «… В доме холодно, не топлено, нет дров, Игорек в шубе и шапке сидит в кровати со скрюченными ногами, закрытый одеялом и при самодельной коптилке из консервной  банки с керосиновым фитилем, рассматривает журнал «Нива». Еды в доме нет. А рядом – его племянница Татьяна...». Чем занималась Татьяна, она не помнит. А я помню – она сидит в углу и жует уголь из печки, вся мордашка у ней черная. Она обожала плясать. Отец брал ее за руки и напевал, что-то типа: «Два шага - направо, два шага – налево, шаг вперед и два назад…». И они начинали кружиться. А обычно отец сидел в кресле и качал нас ногой по-очереди.

Дом разваливался и тек, зимой в комнатах  вода на полу замерзала, иней лез из щелей. Сад-огород требовал ухода. Казалось, есть поле деятельности. Но никто ничего не делал – все сибаритствовали и рассуждали (о чем-то вечном). Можно подумать, что нас был большой счет в банке и богатая рента. Увы, не было ни копейки. Разорившееся, но гордое дворянство. Люди чести!

Трудовой люд смотрел на нас и тащился.

У меня – свои проблемы. Я боролся за Свободу.

Я был поздним ребенком. Долгожданным ребенком, рожденным тогда, когда, казалось, шансов нет. Последней надеждой. Причем – сыном. Серьезная проблема, доложу я вам. Одно дело, когда рождаешь потомка где-то на четвертом курсе, между зачетом и экзаменом, и тот потом растет как-то сам по себе, и другое дело, когда ты в возрасте, силы уже не те, да и они кончаются. А ребенок – единственный, только из коляски вылезший, а на дворе война, с неясным исходом к тому же.

Короче – меня любили (отец - безумно, в буквальном смысле – безумно, с потерей здравого смысла) и обо мне заботились. Жизни у меня считай не было – многочисленные тетки гонялись за мной по всему дому с ложкой манной каши и пузырьком  рыбьего жира, во двор я выползал в виде кокона – одетый, как капуста, не то что прыгнуть – нагнуться не мог, об выйти самому на улицу и побегать с друзьями, не могло быть и речи – меня, почти взрослого, катили в коляске! Хуже того, меня одевали как девочку. Меня – моряка, туриста-альпиниста, водолаза в душе!

- Я - не дева, я – мальчик, - объяснял я дурам-теткам.

Они не слушали:

- Ах, какие синие глазки! Ах, какие большие синие глазки! Какие беленькие волосики, какие черненькие бровки, какие длинные ресницы! Черные без туши. Ах, зачем они тебе, отдай нам.

Тьфу!

Не на того напали, однако. Я довольно быстро научился сбегать от них и прятаться – в кустах, под полом, на чердаке, и, наконец, на вершине корабельной сосны. С собаками не достанешь. А потом и удирать на улицу, постепенно все дальше и дальше удаляясь от дома. Предки рыдали, валялись в ногах, повязывали мне шарф, вытирали нос – напрасно, в три года я стал путешественником, а в шесть - химиком.

Да, все  началось в три года, вернее в два и три четверти.

Случилось это в разгар весны. Снег осел, превратился в лед, в его трещинах бежали ручьи, заполняя канавы. Мать по какому-то срочному делу отбыла в Москву,  оставив меня на попеченье временной няньки, семилетней Галины. Мы хорошо играли, пускали кораблики. Потом она убежала, наказав идти домой. Я пошел, посидел на крыльце. В принципе, я любил и ценил одиночество. Но тут – перебор: мать не возвращалась.

- Заболталась с кем-то, - сообразил я, - надо ее потянуть за рукав и вернуть домой.

Сказано – сделано.

Я пошел в Москву. В Москву!, в Москву!, в Москву!, - так, кажется, вопили где-то три сестры, а кто им мешал, спрашивается?! Направление выбрал верно – на юг, параллельно железной дороге (ее я, правда, не видел, но как-то чувствовал). Путь оказался трудным: завалы снега, бурные ручьи-канавы, обширные разливы, и даже откуда-то взявшийся старый козел, преграждали путь. Небо было абсолютно синим, начало припекать. А я, естественно, был одет в беличью зимнюю шубу, в ватные штаны и в валенки с калошами. Шею и рот закрывал толстый шерстяной шарф. Особо не разбежишься. Но я преодолел все трудности (козел обо мне помнил до конца своей беспутной жизни) и, пройдя километра два, вышел к реке Клязьма. Довольно широкой и быстрой по случаю половодья. Надо переплавляться. В задумчивости я пошел вниз по теченью. И нашел, что искал: на берегу лежала дверь, на вид довольно толстая и прочная. И вторая удача – рядом лежала лопата. Вот тебе лодка, вот тебе – весло. Стал я спускать судно на воду. Тяжелое, зараза! Уперся и…утонул в песке. Одна нога вышла благополучно, а вторая – в голом виде. После долгих усилий извлек мокрый валенок, но галоша так и осталась в зыбучих песках. Побрел обратно, вверх по реке. Долго ли, коротко ли, но вышел к железной дороге. Взобрался на насыпь и двинул по шпалам через мост. Казалось, цель близка! Увы, нет. Мост охранялся часовыми, я немедленно был арестован и затащен в будку. Через пять минут меня передали трем десятиклассницам, случившимся поблизости. Трудно передать мое возмущение: меня сбили с пути! Я ревел благим матом, брыкался, кусался, лупил ногами-кулаками по всему, ко мне приближавшемуся. Силы были не равны. Меня скрутили, поволокли по улицам и сдали в милицию. Там меня посадили за решетку (единственный случай в моей жизни). Через некоторое время туда ворвалась мать, она бегала по поселку, спрашивая встречных - не видел ли кто мальчика в беличьей шубке. Ну, ей и сказали про нечто беличье орущее волоченное по земле в милицию. Схватила она меня на руки и понесла домой.

Но не люблю я с тех пор десятиклассниц как-то.

В детстве я много болел – часто простужался, что не удивительно при фанатичной борьбе за мое здоровье.

В смысле полезной еды запомнилось молоко матери (пил до 3 лет), козье молоко, гематоген и гоголь-моголь. У нас были свои куры, несущие яйца по всему участку, в основном – под домом. Отец выходил на охоту, находил пару яиц и начинал интенсивно их сбивать в   гоголь-моголь (сальмонеллеза тогда никто не боялся). Работа была длительной, особенно, если сбивать один желток. Было интересно смотреть, как меняется цвет от желтого к почти белому, и жидкость пенится, увеличиваясь в объеме. Получалось нечто приторно сладкое – то, что надо. Казалось, вырасту, буду есть каждый день. Ничего подобного! Ни разу даже не попробовал! И дочь моя и мой внук никогда гоголь-моголь не пробовали – несчастные люди, если разобраться. Гематоген заменял шоколад, но его разрешали есть только – дольку в день (бычья кровь, кажется), и было проблемой уволочь пачку в уголок и съесть всю сразу. Но однажды, мне было четыре года, когда дядя Костя, который тогда работал личным референтом Молотова, раздобыл коробку шоколада – в виде зверей – звери были большими, но тонкостенными и пустыми внутри. Вот тут-то я оттянулся, до 20 лет шоколада видеть не мог.

Любил я картофельные котлеты с молочным киселем. Терпимо относился к пшенной каше, но терпеть не мог вареных овощей, особенно – вареную морковь, а именно вареной морковью, свеклой и брюквой нас и кормили в детском саду. Слез было…

Хуже, что для здоровья заставляли глотать и откровенную гадость – рыбий жир, к примеру, закусывая черным хлебом с солью. А борьба с глистами! Эпопея детства – сначала глотаешь цитварное семя (высушенные корзинки полыни цитварной, кажется, сантонин содержит), а потом – касторку (это вообще вне человеческого сознанья). Лишь позднее касторку заменили на английскую соль, тоже гадость, впрочем.

Однажды заболел по настоящему. Летом мне исполнилось 3 года, я вышел из ясельного возраста, и поздней осенью мать решила сдать меня в детский сад, а самой пойти работать. Согласно принятой тогда практике повели меня в амбулаторию (в Клязьме была поликлиника, но была и амбулатория, на другом конце поселка).  Долго ждали врача, тот явился (осматривал дифтерийного больного) и, не помыв руки, залез ко мне в рот. И тут же заразил меня дифтеритом (За такие вещи морду бьют, между прочим).

Тут-то я и понял, чем отличается настоящая болезнь от дурной простуды. Я метался в жару-бреду и стал медленно и верно задыхаться. Не берусь передать, что творилось с моими родителями. Наконец, меня решили перепоручить Пушкинской больнице. Упаковали меня и погрузили в ту самую кибитку, в какой я должен был партизанить. Почему меня не отвезли на электричке (две остановки), а повезли на санях, я так и не понял. Отец впрягся спереди, мать толкала сзади, мы поехали. Как ни странно, я ясно помню все путешествие. Тот контраст между жаром в груди и морозцем снаружи. И садовый пейзаж, враз, ставший белым. И причитанья отца, предлагавшего матери покончить жизнь самоубийством, если я умру. Мать молчала и вздыхала где-то сзади.

Меня таки доставили в больницу, где тут же вкололи новинку – пенициллин. Стал я жить в новой обстановке – на большой кровати, в большой комнате, плотно (почти без проходов) уставленной этими самыми кроватями с детьми – бессильно лежавшими при болезни, и бешено скачущими по ним по выздоровлении. Иногда сквозь ледяной узор просвечивало лицо отца, с расплющенным о стекло носом (в инфекционное отделение его не пускали), но я не реагировал, смотрел как из аквариума: у него – свой мир, у меня – свой, наши миры уже не пересекались. В целом, я воспринял приключение спокойно, от судьбы не уйдешь! Лишь пища не устраивала меня. Мне, конечно, было больше трех лет, но дома мать кормила меня грудью. Сосать женскую грудь я любил, даже без молока (и люблю до сих пор, особенно, если грудь большая). Здесь же – ни груди, не молока! Можно представить мое возмущенье. Главное – высказаться нельзя, ибо к этому времени я еще не говорил. В впервые заговорил как раз в больнице (по необходимости), только заговорил, как меня выписали.

Отец стиснул меня в объятьях и долго-долго рыдал. Я не понял, чего это он, другой бы радовался. Я выздоровел, но на всю жизнь у меня осталось осложненье – блокада сердечной мышцы. С учетом этого обстоятельства и того факта, что я с детства страдал сильно выраженным плоскостопьем, родители ожидали, что я всю жизнь проведу рядом с ними и ни в каких походах-путешествиях участвовать не буду. В этом они, однако, ошиблись. Сильно ошиблись.

Я был поздним ребенком и ребенком с поздним развитием: ходить стал поздно, говорить – еще позже, при поступлении в школу не мог ни читать, ни писать. (Дочь моя начала читать в 5 лет, а в шесть самостоятельно осилила «Маугли» Киплинга. Ну и что? Подумаешь!). Образованием моим занимался отец. Книг не было (за исключением двух-трех томов Пушкина в золоченных переплетах, да нескольких номеров журнала «Нива») – нашу библиотеку трудовое крестьянство сожгло еще в начале Гражданской. Вместе с усадьбой. Отец компенсировал отсутствие книжек (с лихвой компенсировал) своими рассказами. Рассказывал он постоянно: как видел меня, так и начинал. Рассказывал он увлекательно – у меня пред глазами вставали живые картинки, без его рассказа я не мог уснуть, мне часто снились кошмары, я не реагировал на окружающее, все время пребывая в мечтах-фантазиях, безусловно навеянных его байками, в школе из-за этого я не мог учиться –  наркотик какой-то.

Он рассказывал о своем детстве (о доме с колоннами, о поместье с огромным садом близ деревеньки Яновка, о друзьях-евреях из местечка (смешные Яшка и Симон), о друге, с которым он не расставался до его смерти – Сергее Брайцеве, об отце-агрономе, предводителе местного дворянства, о рано умершей материи, братьях-сестрах, об охоте  с малых лет, о собаках и лошадях, о гимназии, о юридическом факультете Московского Императорского Университета (теперь МГУ), о революционных маевках, о германском фронте (о тяжелой артиллерии, о химических атаках), о ноябрьских событиях в Москве в 1917-ом, о гражданской войне на Алтае и много, много еще о чем. Это были зарисовки – талантливые и по сюжету и по языку. От них не осталось ничего, факт из-за которого я и уселся писать этот текст, должен же кто-то о нем вспомнить.  (Жаль – рассказчик я слабый, в занудство тянет, профессор ведь).

Из зарисовок помнится мне, как семья высовывалась из бомбоубежища – ямы вырытой у нас в клязьминском саду – пытаясь в темноте ночи определить, кто там летит. Вдруг возникла яркая вспышка света и секунду спустя – дикий грохот. Все, не сговариваясь, бросились вниз и вжались носом в землю.  Ничего страшного, однако, не произошло. Это соседка выносила таз с помоями. Руки у нее были заняты, она пнула тугую дверь, что есть силы ногой. А внутри керосиновая лампа горела…

Второй рассказ я воспроизвести не могу, но помню, что взрослые, слушав его, дико хохотали, а кузина моя со смеху даже описалась. Речь шла о серьезном деле: в начале войны отец где-то довольно далеко от нас купил для меня козу, и шел с ней без пропусков пешком трое суток. Что в этом смешного – не знаю, но меня довольно долго поили козьим молоком (от туберкулеза), вполне противном, кстати. При этом вся семья добывала пропитанье этой самой козе, не помню, как ее звали. Зойка, кажется.

Рассказы на базе своей жизни он постоянно перемежал заимствованиями из истории и  литературы. Я долго был уверен, что все, о чем он повествует, произошло с ним самим. Лишь много позже, когда сам стал много читать, я начал встречать знакомые сюжеты и сказал: «Однако!». Выбор авторов был ограничен: Пушкин, Гоголь, Лев Толстой, Тургенев (ни Достоевского, ни Чехова, ни тем более Горького) и почему-то Гаршин. Любимой книгой (он ее знал практически наизусть) была «Князь Серебряный» А.К.Толстого. Именно из-за нее у меня возникла ненависть к тиранам вообще и к Ивану Грозному, в частности. Из иностранной литературы Боккаччо и Мопассан. Надо сказать, что сам он интересовался исключительно русскими авторами (и русской историей), и терпеть не мог ничего иностранного (за исключением Мопассана и «Декамерона», естественно). Он и мне пытался привить любовь к русскому искусству (включая хохлому) и русской истории, но безуспешно.

Важное место в его рассказах занимали библейские сюжеты из Ветхого и Нового заветов, а также Апокалипсиса. Ну и мифы древней Греции, естественно, тоже. Так что об этих произведениях искусства я знал (и знаю до сих пор) исключительно с его слов.  Эти знания не раз спасали меня (блистал эрудицией пред дамами), но и не раз ставили меня в смешное положенье. Дело в том, что отец в полной мере воплощал пушкинский принцип: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». В жизни его интересовала триада: женщины, собаки, лошади (именно в такой последовательности). Все остальное – постольку, поскольку… Естественно, это относилось и к прочитанным текстам. Поэтому всю цитируемую литературу он перевирал,  перевирал безбожно, но художественно. Мне, однако, от этого потом было не легче.

Еще в детстве я заподозрил, что с достоверностью отцовских баек что-то не так.

Первый конфуз случился в мои шесть лет. Мы с друзьями устроили бурный диспут на тему: откуда берутся дети и какова роль в этом процессе мужчины и женщины. Мнения разделились, но сошлись, что вряд ли детей находят в капусте. Я молчал - у меня своей точки зрения не было. Пришлось обратиться к отцу. Тот, не моргнув глазом, выдал байку об огурцах. Якобы мужчины едят любые огурцы без каких-либо последствий, а женщины – лишь определенные сорта. Если же на грядке вызревает особый сорт, то когда женщина нечаянно съест его (не сам огурец, а его семечки), то забеременеет и у нее родится ребенок. Вооруженный передовой теорией я вернулся к компании. Меня незамедлительно подняли на смех, рассказав про крантик мальчика и пипиську девочки и о том, что одно вставляется в другое. Как ключ в замок. Про первую часть мне рассказывать было не надо – нас с Татьяной купали в одном корыте и я знал, что у меня – крантик, а у нее – пиписька, собственно этим мы и отличаемся друг от друга. Но представить, что мой крантик, в виде шнурка или веревочки, может быть как-то вставлен в ее щелочку было невозможно. Да и любую мою попытку в этом направлении она тут же пресекала. Эксперимент явно противоречил теории. Я снова пошел к отцу («Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха:…») и потребовал более реалистичной модели. Отец не стал отпираться и сваливать все на тычинки-пестики (в этом он как раз ничего не смыслил). Пообещав, что у детей  все, что надо, со временем вырастает до нужных размеров, а у меня в нужный момент затвердеет, он предупредил, что у нас с Татьяной ничего не выйдет, ибо мы близкие родственники. Лучше и не пытаться - я больше и не пытался, кстати. Но когда мы перешли к технике рожденья, он объяснил, что детей рожают женщины, причем ребенок выходит через задний проход. Откуда к нему пришла такая фантазия – не знаю, но меня осмеяли снова. Авторитет мой был подорван, причем надолго. Такие шутки я не люблю и я начал терять веру, веру в отцовские знания, в его просветительство, в адекватность восприятия им действительности. Опасное дело, доложу я вам: два-три таких случая и авторитет родителя обнулится. Что, в конце концов, и произошло, к сожалению.

Таким образом, я получил гуманитарное воспитание, но естественно-научное образование.

Я довольно рано приобщился к физике и технике. Игрушек не было. Практически никаких – по карточкам их не выдавали, а отец делать не умел. Я сидел в высоком плетеном стульчике с небольшим столиком и собирал-разбирал мясорубку, собирал-разбирал, собирал – разбирал. Часами. Меня можно было бросить на пол-дня, на окружение я не обращал никакого внимания. Когда стал ходить – добрался до швейной машинки «Зингер» (вот это механизм, доложу я вам, залюбуешься), затем до счетов и уж потом – до арифмометра – железного Феликса. Его ручку можно было вертеть в любую сторону, вперед и назад, раздавался пулеметный треск и в прорезях мелькали цифры. Любил я возиться с ружьями – щелкать курками, да передергивать затворами. В пять лет стал стрелять по горящим свечам – гасить их. Зажигалась свечка, в двух-трех метрах от нее ставился стул, на его спинку я укладывал ружье (тяжелое все же, в руках не удержишь) и стрелял – если в нужную сторону, свечка гасла. Стрелял я, естественно, не снаряженными зарядами, а латунными гильзами, в которые отец вставлял пистоны. Мощности вполне хватало. Лишь в шесть лет я стал стрелять по-настоящему, да и то – с упора, да и то, улетая назад из-за отдачи. Стрелял вверх по сосновым сучьям. Тут главное – не подстрелить Татьяну, которая постоянно скакала вокруг меня. И я уже учился в школе, когда меня взяли на охоту.

Кто-то может тут найти противоречие – над ребенком дрожали, сдували пылинки, и тут же разрешали возиться с оружием – холодным и огнестрельным. Никакого противоречия нет – стандартное дворянское воспитание. Отца воспитывали так же…

Так же, но не совсем! Он не был химиком. А я был!

Как стал ходить, так химиком и стал. На ранней стадии я увлекался ртутью, бил термометры (не бытовые градусники, а именно термометры, что хранились у матери еще с довоенных времен) и собирал ртуть. Интересно было наблюдать, как блестящие шарики быстро бегают по коробке (чуть позже – чашке Петри), то сливаясь в большие капли, то разбиваясь на мелкие осколки. Я часами мог разглядывать пламя спиртовки, стараясь определить его структуру. Вставляя в пламя железную палочку, предварительно натертую какой-нибудь солью, я менял цвет пламени, иногда – кардинально. Самостоятельно наладил производство стеарина. Собирал квадратные железные банки из-под американской тушенки и счищал с ее внешних стенок стеарин, который потом переплавлял в той же консервной банке. Счищал головки спичек, насыпал фосфор в полый ключ, вставлял туда гвоздь. Бежишь, вертишь устройство на веревочке вокруг головы, потом – хрясть им о чей-то забор – выстрел получается, как настоящий. Большой простор для фантазии давали кино-фото пленки. Свернешь плотно пленку, завернешь в бумажку, как в фантик, подожжешь с одного конца и кинешь куда-нибудь в публику. Настоящая дымовая завеса получается. Ну и конечно – карбид. Замечательнейшая вещь! Но о ней потом, а то вовек не кончу.

Основной талант мой развивался на ниве взрывотехники. Сколько себя помню – взрываю все и вся. И самодельную взрывчатку, изготовленную по собственному (оригинальному!) рецепту, и стандартную, типа толовой шашки, благо в то время ее особо искать было не надо (Это в раннем детстве она везде валялась, а потом быстро закрутили гайки, и найти ее стало проблемой). Начало этому безобразию положил все тот же отец. К науке он относился скептически - знал один химический термин – каликум пермангаликум – латинское название перманганата калия и стишок: «Ты возьми, возьми квасцы, ты на них поссы, поссы, вынесешь на мороз и получишь купорос». (Опять же вранье – сколько я не выносил обоссанных квасцов на мороз – купороса не получалось. До и то сказать – разве я серной кислотой писаю?!). Желая отвлечь меня от охотничьего (черного) пороха, он указал на возможную замену селитры на бертолетову соль. Я тут же уговорил няньку купить мне ее, она мне и купила прямо в Клязьминской аптеке (там она продавалась, как слабительное, а мне как раз выводить глистов пришло время) банку (3 кило!) этой самой бертолетки. Глисты не увидели ни молекулы, зато все пни в округе повыскакивали из земли. Ценнейшим веществом оказалась эта белая соль. Поэтому когда я в честь своего юбилея – семи  лет, ради забавы гостей, устроил мощный взрыв, с образованием воронки глубиной в метр, никто особенно не удивился. Андрей Ефимыч сбегал за соломенной шляпой, сбитой взрывной волной, и похвалил:

- Молодец, химик! И почему-то добавил: Профессором станешь!

Так я стал Химиком, а уж много позже – профессором.

 Детские впечатления мои отрывисты и противоречивы. Кругом дачи, красивые резные дачи, летом веселые, почти не видимые за садами, зимой уныло-грустные, заброшенно-заколоченные. И лес, большой лес (подмосковная тайга), тянущийся куда-то к каналу, да к истокам Клязьмы. Мрачный еловый лес. И сосновые боры, полные солнца и воздуха, с каким-то особым запахом. И заросшие тиной, осокой и ивняком болота. И сплошные вырубки, засаженные сейчас маленькими сосенками, будущим сосновым бором. И овсяные поля, и картофельные делянки на откосах железной дороги. Все это мельтешит в памяти, не ясно, что же главное.

 Окружающая среда была подпорчена войной. То и дело встречались порушенные дачи. Одни сгорели от зажигалок, и обгоревшие бревна топорщились сквозь крапиву. Другие были взорваны фугасом и разбросаны в разные стороны. Теперь на их месте зияли ямы, по весне заполняемые водой. В лесу тоже часто встречались воронки, а также – остатки окопов, блиндажей, колючей проволоки и еще чего-то военного. Кругом располагались военные базы.

Но не только война портила пейзаж – иногда возникали чисто гражданские пожары – то сгорал какой-нибудь дом из-за неисправной печки, или электропроводки, да горел лес – из-за грибников или колхозников, выжигавших сухую траву. А однажды сгорела сама станция Клязьма!  Говорят, из-за моторного вагона электрички. С тех пор я в моторных вагонах старался не ездить, а раньше – обожал.

Отец часто гулял со мной по окрестностям – летом я сидел у него на плечах, зимой – катился на санках. Иногда он ездил со мной по Подмосковью. Запомнилось посещение свалки броневиков в Мытищах. Именно броневиков, а не каких-то там танков. Во 2ой Мировой войне в их участвовало огромное количество, о чем сейчас почему-то никто не вспоминает. Броневик – это машина, одетая сверху в броню. Броня так себе – везде она пробита. Дыры так и светились. Через люк можно было проникнуть в башню, что я и не преминул сделать. Там торчали две рукояти пулемета, и было ужасно тесно. Просто невероятно тесно, взрослый мужик там никак поместиться не мог. Мне не понравилось. При выходе, я прихватил с собой дуло автомата. Оно мне сослужило потом хорошую службу – из него я изготовил пушку, которая стреляла далеко и надежно, так что однажды из нее удалось пробить стену сарая дачи, расположенной за четыре участка от нас.

Были мы и на свалке военных самолетов, что у аэропорта Внукова, потом я уже неоднократно посещал ее сам. А в первый заход, мне удалось там разжиться магнето, с помощью которого я осуществил свои взрывы. Повезло! - уже в раннем детстве я смог отказаться от Бикфордового шнура.

Часто мы ездили в город Загорск, посещали какую-то контору, а, заодно Троице-Сергиевую лавру. Отец не был религиозен, в церквах не молился. Однако правильно креститься по православному обряду меня обучил, и рассказал множество легенд, заимствованных из Евангелия. Но не более того. Монастырь мы осматривали как крепость и как  музей, ну и как Областной педагогический институт, естественно, тем более там зав.кафедрой новейшей истории был дядя Эрвант, а потом учились сестра Лена и кузина Ярослава.  Мощам отца Сергия мы всегда поклонялись (у его серебряного гроба с золотой крышкой можно было загадывать желание). Наблюдали мы и за купаньем больных женщин-мужчин в местном водоеме – источнике Святой Воды. К священнослужителям он относился иронично-скептически, как Пушкин: «Жил-был поп – толоконный лоб, пошел поп по базару…». Как-то отец оставил меня на часок в монастыре одного – я устроил крупную заваруху с участием попов-монахов, КГБ-бистов, сотрудников иностранных спецслужб и местных бандитов. Из-за девочки-инвалида, которую возили на игрушечной лошади на колесах. Мало никому не показалось…

Как «Рак»  - представитель знака воды – я воду любил, но странную любовью. Мыться терпеть не мог, хотя меня мыли женщины. Им почему-то всегда хотелось видеть меня чистым. Однако в прудах-оврагах болтался часто, иногда – в болотной жиже, и иногда – в одежде. Клязьму омывают две реки – Уча и Клязьма. До обеих одинаково далеко (порядка двух километров), но летом мы туда ходили часто. Уча – река на границе Мамонтовки и Пушкина, она вытекает из Учинского водохранилища, и вода в ней, по идее, должна быть теплой. Но она – необычайно холодна. Прямо приполярная речка какая-то. В ней много ключей и водоворотов. Тем она и опасна: узкая речка, в основном, мелкая, с тихим, практически незаметным, течением, но в ней тонуло (и тонет) множество людей – неожиданно возникшие воронки увлекают их на дно. Лишь у плотины Кудринской фабрики Уча расширяется и вода в ней становится теплее. На берегах столетние ивы – удобно в воду прыгать. Но там опасна близость плотины, зазеваешься – будешь лететь  с водопада на турбину. Тоже – не хорошо. Я даже примеривался взорвать эту плотину, но пощадил.

Другая речка – Клязьма – течет быстро. Пока переплывешь, снесет далеко. Вода в ней теплая, на повороте она подмывает крутой песчаный берег, поросший соснами. Удобное место для купанья, игр и загара. Там я весной оступился и свалился в одежде вводу. Кузину Ию это почему-то рассмешило, она хохотала, как безумная. Нянька меня вытащила, а отец Ийку возненавидел.

Так вот, посещавшие нашу дачу кузины (Вава и Ия) хватали меня и тащили купаться, то на Учу, то на Клязьму. В воду с ними лезть я отказывался категорически, брыкался и ревел в знак протеста. Меня даже заподозрили в водобоязни. Никакой воды я не боялся – я не доверял кузинам. В жизни не поверю, что женщина может плавать. В том, что они утонут, я как-то не сомневался. Но это их дело, я не возражал. Однако, они меня на руках держат, они же и меня утопят! Поэтому я сам, дождавшись отъезда родственников, сбегал из дома, и купался в речках, сначала держась за кусты, а уж потом стал плавать. Без сопливых, как видите, обошелся.

Отец довольно хорошо пел, в студенческие годы даже обучался пению где-то при консерватории. Голос у него был сильным и приятным, но со слухом были проблемы. Когда он укачивал меня спать, то пел баритоном песнь про атамана разбойников Чуркина, или как посеяли лен-конопель, а ее повадился воровать вор-воробей. Это были баллады, но чем там дело кончилось, так и осталось невыясненным – отец знал много песен, но всегда только начала. Басом же он запевал серьезные вещи типа «Во Францию два гренадера из русского плена брели…» или как старый русский великан поджидал к себе другого из далеких вражьих стран «…и пришел тропой военной трехнедельный удалец, и рукою дерзновенной хвать за вражеский венец» или арию варяжского гостя из оперы «Садко». Он много декламировал Лермонтова и, особенно – Пушкина. Причем не только стихи, но и прозу. Любовь к «Повестям Белкина» привил именно он.

 Из событий детства мне запомнилось лишь несколько. Четко помню, как я предсказал окончание войны с немцами и нашу победу. Было это 7-го мая 1945. Я спустился с крыльца  на только что высохшую землю, огляделся и констатировал:

- Война кончилась!

Нянька рассмеялась, она вообще была смешливой, а через день объявили по радио: война, действительно, кончилась.

На салют Победы меня в Москву не повезли, но я все же что-то видел. Вечером мы с трудом (народу – тьма) взобрались на пешеходный мост через железнодорожные пути станции Клязьма. Со стороны Москвы периодически вспыхивало небо, как при зарницах. Временами можно было различить прожектора, шарящие небо. Иногда, гораздо ближе, взлетали отдельные ракеты – белые и красные. Все радовались, все кругом радовались.

В августе того же года я сидел на письменном столе и крутил фитиль большой керосиновой лампы – летучая мышь называется. Вошла мать и сходу объявила: американцы в Японии взорвали атомную бомбу. Так атом вошел в наш дом. Взрослые активно обсуждали бомбардировку Хиросимы, доносились слова: уран, радиация, миллионы жертв. Я многое не понял, но запомнил. Хорошо запомнил – событие врезалось в память, потребовало действий. Атомная тематика прельстила меня, пришлось идти в радиохимики.

Нам же на столе (почему всегда на столе, а не, скажем, за столом?) я испытал нечаянную радость, приехала тетя Таня (мать Ии) и привезла халу – невиданный до той поры хлеб. Его не надо было резать! Он был аномально мягким, покрыт сверху маком и какой-то особой корочкой. А как он пах! Умопомрачительно. Я отломил шматок и проглотил. Вот это да! Я, ребята, прожил долгую жизнь, много чего попробовал в своей жизни, но удовольствие от пищи по настоящему получил один раз – когда попробовал ту халу.

Дружил я с окрестными ребятами, в основном с аборигенами нашей улицы Сережкой Горшковым, Сашкой Гельфенбейном, и Славкой Апнасюк. У живших с одной стороны от нас евреев детей не было, а у татар, живших с другой стороны, детей было великое множество, но мы с ними не дружили, не из принципа, а просто в силу разности интересов и особенностей образа жизни. Сестра Лена работала воспитательницей в детском доме (в Клязьме их было два – один для детей, освобожденных из немецких концлагерей,  другой – для детей родителей, уничтоженных новой властью). Я бывал в основном в первом. У детей на запястьях были выбиты синие номера. Они были тихими и забитыми, говорили скорее по-немецки, чем по-русски. Развивались медленно – им запрещали шалить. Попадались среди них и бывшие сыны полка, успевшие повоевать – те еще бандиты. Я часто с ними играл, иногда на их территории, чаще у себя на даче. Мы обменивались информацией по подрывному делу – инструкции, как взорвать мост с минимальными затратами взрывчатки печатали в журнале   «Пионер». В детский дом мы обычно ходили смотреть диафильмы и на Новогоднюю елку, иногда – мыться в бане.

Когда тетки с дочерьми вернулись из эвакуации, они плотно занялись мной. Я часто гостил у них в Москве. Особенно мне нравилось бывать в тети Кати. Там стоял платяной шкаф, внизу которого находился ящик, полный всяческого добра. Чего там только не было: складные ножики, финки, рассыпанные шашки, домино, шахматы и карты, фонарики, в том числе – жужжалки без батарей, театральный бинокль, инкрустированный перламутром, и даже старый, но настоящий револьвер, правда без патронов – все не перечислишь. Я не то что часами, сутками мог перебирать это добро. Кроме того, у всех теток было пианино, было забавно лупить по клавишам кулаками. Возникали кузины, Вава и Ия и, подхватив под мышки, сразу меня куда-то волокли: то в студию фотографироваться, то в театр на спектакль «Молодая гвардия» и еще куда-то. Вот это дело мне не нравилось – я сразу начинал рыдать и отбиваться. Бесполезно!

Казалось, я это знаю всех своих родственников, но оказалось, что это не так. Однажды, к калитке подъехал ЗИС-110, правительственная машина тех времен, с персональным шофером. Тетя Катя и дядя Костя забрали нас, и мы поехали в Ивантеевку к тете Люси и дяде Васе. Они жили при школе. Там я увидел нового кузена – Валерика (на 5 лет моложе меня), ему было примерно два года. Он почему-то стоял на столе и вертел глобус выше его ростом. В том же классе находились его сестры – Наташа (года на 2 старше меня) и более старшая Галя. Еще в машине мне объяснили, что это не родные дети тети Люси, но я должен об этом молчать и относиться к ним, как к родным. Я так и сделал.

Сказать, что я очень любил с кем-то дружить и с кем-то играть я не могу. Я рос замкнутым, мало коммуникабельным ребенком, большим любителем одиночества. Пребывал в ореоле своих фантазий - мне их хватало. (Приятно поговорить с умным человеком – самим собой). Однако дело шло к школе, родители решили меня приобщить к обществу. Когда мне стукнуло 6 лет, мать пошла на работу, но не в химию, а – в детский сад, став его директором. Я, естественно, поступил туда. Увы, меня не предупредили, что он – круглосуточный: был санаторным, типа лесной школы, но для маленьких.  Я оказался вырванным из дома, в чужой постели, как когда-то в больнице. Я не спал, не ложился – сидел на постели. Нянечки меня уговаривали: «Ложись, поспи, мама скоро за тобой придет». Они не понимали, что как раз этого я и не мог сделать – если мама сейчас придет, то как же я могу раздеться и разоспаться, она придет, а я – в разобранном виде, не готов идти с ней домой. Не порядок! Если бы мне честно объяснили ситуацию, я бы спорить не стал, я был самодостаточным, с удовольствием пребывал в своем коллективе, родители мне особо не были нужны: они во мне нуждались, а не я – в них. Все же я – человек долга. Мне сказали: жди и будь готов, я ждал и был готов. Так всю ночь и не спал…

Потом я уже без проблем оставался ночевать в детском саду. Тем более, что соседнюю кровать занимала Натуся – дама с большими абсолютно черными глазами. Я был в нее слегка влюблен, она тоже вроде отвечала взаимностью, а потом вдруг перешла в другой детский сад. Пришлось ухаживать за другой…

В сталинские времена царствовали драконовские трудовые законы, за опоздание на пять минут – тюрьма. Отец привычно игнорировал все законы вместе взятые, и ходил на работу, когда хотел, а хотел он не всегда. Он был занят – гулял с моей группой: мы шли колонной, держась за руки, и он шел – держась за руки, но не мои, а воспитательницы. Молодой, как я теперь понимаю, девицы. Отец что-то ей говорил сквозь усы, дама хохотала, приседая, как будто  хотела писать. Иногда они бросали нас, и исчезали в какой-то роще. Чем они там занимались, не знаю, но возвращались довольные. А мы, довольные, резвились на лужайке.

  С ребятами особых проблем не было, я рос скромным, тихим мальчиком, никого не задирал и ни к кому с глупостями не приставал. Иногда кто-то приставал ко мне, но тут же получал жестокий отпор, либо в виде мордобоя, либо с применением химического оружия, это уж как фишка ляжет. Один и тот же товарищ редко приставал ко мне два раза, а три раза – никогда. В этом и состояла моя коммуникабельность.

В конце моего детсадовского периода состоялось важное событие государственного масштаба – 800–летие Москвы. Нас повезли в Москву, причем – на Красную площадь. Здесь я уже вполне насладился праздничным салютом, заодно прикинул, как нечто подобное организовать в Клязьме. Трудно – у меня нет прожекторов (Нынешние организаторы праздничных салютов – халтурщики – не используют прожектора, экономят, а для меня салют без прожекторов и не салют вовсе, сколько бы в ней не было фейерверка).

С психологической точки зрения проблемы мои состояли в том, что я был Раком. Как бы не ругали астрологию, но что-то в ней есть. Конечно, вряд ли она способна предсказывать будущее (ибо о развале Союза, например, тогда бы все знали заранее), но черты характера она предсказывает хорошо. А что удивительного? Одно дело, если рождаешься летом, и тебя сразу держат на свежем воздухе, другое – зимой, и первое время ты ютишься в квартире; ясно,  разные характеры будут. Особо примечательны знаки воды, их не спутаешь. Взять хотя бы моих студентов, поглядишь внимательней – и не надо спрашивать дня рождения. И так ясно, что Балек, Никонов, и Железнов – Рыбы, а Бунцева, Искендеров и Калинин – Скорпионы. К гадалке не ходи. А я вот уродился Раком, главой стихии воды. И Змеей, к тому же.

В детстве раннем я был до безобразия раним, обидчив и злопамятен. Меня еще никто не обидел, и даже не собирается обидеть, а я уже обижен. Причем обиды запоминаю на всю жизнь – здесь нет срока давности. И в любой момент готов за них отмстить. Прошло много-много лет, прежде чем мне удалось отрастить прочную броню. Но и ее иногда пробивают, в основном – близкие мне люди – знают, куда ударить, да и я при них теряю бдительность. Я пропускаю удар и мне больно.

Детство мое кончилось 3-го сентября 1948-года. Дело было так.

Меня приняли в школу №3, «новостройку», как ее называли, хотя она была построена до войны. Она располагалась в двухэтажном здании из белого кирпича на расстоянии чуть больше двух километров от нашего дома (если шпарить по дворам, то ближе). В ней я проучился все десять лет.

Утром 1-го сентября мы с матерью отправились поступать в первый класс А. Предварительно ободрали весь двор, и теперь у каждого из нас было по громадному букету цветов. Я был в форме – на редкость неудобной, но у меня был новый портфель с пеналом, ручкой, перышками, и тетрадками в косую линейку. Был и тряпичный кулек с чернильницей-непроливайкой полной фиолетовых чернил – ценнейшей вещью в плане выяснения отношений с коллегами. Была линейка, с построение по росту, с речами-поздравлениями и подъемом флага на железной мачте, стоявшей посреди двора. Потом нас развели по классам и стали учить садиться-вставать, не хлопая крышками пар. А уже потом начались занятия, и бабка-учительница принялась что-то рассказывать. Я не слушал – как только я слышу монотонную речь женщины, то немедленно отключаюсь, привычка, благоприобретенная с детства, полезное свойство с точки зрения семейной жизни, между прочим. Сидел, предавался фантазиям (по Алтаю путешествовал).

2-го сентября я шел в школу сам. Не очень удачно, ибо решил сократить путь и рванул напрямки, но шесть заборов, которые пришлось преодолевать, и две собаки, уменьшили скорость передвижения,  школу опоздал и день провел в чистом поле.

3-го сентября меня повел в школу отец.  Мы вышли заранее, шли не торопясь, и долго. Беседовали. Неожиданно, отец объяснил, что коммунизм – утопия, он никогда не будет построен, и вообще неприемлем ни как философия, ни как практика, ни как экономика, и тем более – как основа государственного строя. Ленин – самая отвратная личность в истории («Дерьмо нации, моральный урод»), а Сталин – нелюдь, о нем и рассуждать нечего – плюнуть и растереть. Говорил он медленно, спокойно и убежденно. Чтобы я мог запомнить, запомнить надолго. Странно: со мной вообще никто никогда на такие темы не разговаривал. О социализме-коммунизме, отце народов Сталине и добром дедушке Ленине, я слышал по радио, не то, что ежедневно, а каждый час. Диктор буквально захлебывался слюной от восторга, поминая Вождя, как отца всех народов. И было ясно, что в школе мне придется много чего услышать в том же ключе. Я уже твердо знал, что по радио (в саду, в школе) говорят одно, дома – другое, на улице третье. Все врут, и все – по- своему. Истины нет ни у кого, она где-то в четвертом месте. Не верь ни во что, ни в кого, и никому – девиз нашей жизни. Это было так очевидно, что непонятно – зачем объяснять.

Отец, не снижая шаг, сабельным ударом своей палки сбил стрелу репейника, и добавил:

 – Помни – коммунизм – не великое ученье, а примитив, ублажающий звериный инстинкт человека к сытой жизни.  Еще Герцен писал: «Коммунизм – это всего лишь преобразованная николаевская казарма». В наше время - просто казарма…

Да, странно слышать такие речи от красного командира, впрочем, беспартийного.

Отец между тем продолжал. Если хочешь – делай карьеру, но никогда не иди по трупам, никогда ни с кем не борись, никого не топи, не пиши доносов, не выступай на собраниях, и тем более, не вступай в партию, никогда не вступай в партию, и не занимайся партийной работой, вообще никогда не поддерживай власть имущих, и никогда ничего у них не проси. Иди себе и иди. Тогда дойдешь. Если выполнишь завет, о карьере не волнуйся, тебе помогут. Да, есть советская власть, есть НКВД-КГБ, но есть Масоны. Ребята крутые. Свое слово в истории они скажут, уже сказали: ими принято решение об уничтожении власти коммунистов (что хорошо) и о роспуске СССР (что плохо). Но раз решено, то так и будет. Учти!

Я учел.

С этими напутствиями я переступил порог школы, и стал учиться на строителя коммунизма.

Потом, вспоминая этот разговор, я догадался: шла борьба с космополитизмом, хватали-сажали евреев, папа Бекман, ожидал ареста. Вполне реальная перспектива. Он высказал завещание сыну, маленькому еще. Но что ему оставалось?!

Его не посадили, и этих тем мы больше никогда не касались.

Я сразу повзрослел и понял: детство кончилось.

Но 3-е сентября еще не кончилось.

Отец ждал меня после уроков. Оказывается, каждый первоклассник должен принести  дерево (любое) и посадить его на школьном участке. По дороге домой мы зашли на рынок и купили 11 саженцев лип. Почти без корней, зато – по дешевке. Дома, вдоль забора (с нашей стороны) мы вырыли ямки и посадили десять прутиков – заложили липовую аллею – непременный атрибут русской дворянской усадьбы. Чтоб помнили!

Все липы прижились, выросли. Я их недавно посетил – поразился: огромные деревья, настоящие столетние липы, с толстенными стволами. Неужели я сам сажал их? Или мой дед-прадед?

Эта аллея – черта под моим детством.

P.S. Оставшуюся липу я отнес в школу. Она там погибла…

         

9. Хроника жизни

Первый этап моей жизни охватывает годы 1941 - 1947.

Hosted by uCoz